На перепутье трех дорог
Стою совсем я одиноко.
Мне показал дороги Бог,
Как выбрать? Мыслей очень много.

Куда ж пойти?
— Давай вперед! — мне разум шепчет торопливо.
Но чёртик: — Лево выбирай, —
щекочет ухо мне игриво.

А сердце внемлет третий путь:
да, он тернист и сложен очень.
— Но я смогу тебе помочь,
я буду рядом дни и ночи.

Ох, выбор сделать тяжело,
и если кажется легко
тебе до цели долететь —
но нужно прыгнуть высоко.

А там орлы и облака,
и ветер треплет за бока.
А бросить цель свою сейчас
не поднимается рука.

Когда в груди пылает спор,
и карты спутаны в уме,
не слушай лепет и укор —
доверься сердцу в полутьме.

Вперед — всегда желанный риск,
там новизна, адреналин,
но левый путь коварно быстр,
опасен, словно серпантин.

А правый, тот, что всех тернистей,
не обещает лёгких благ.
Но кто прошёл путь каменистый,
тот обретает свой очаг.

И если небо манит взгляд,
где контур гор, орлиный взор,
то знай: вернуться будешь рад
лишь с той вершины, где костёр
горел в ночи, сжигая мрак,
где ты не предал сердца знак.

Какой же выбрать нужно путь?
Вперед идти или свернуть?
27.05.2026

В тягучей липкости холодной суеты,
Теряя чувства, что даны от бога,
Мы день за днём доходим до черты,
До грани, где кончается дорога.

Наш грешный путь наполнен пустотой
Смешных обид и лишних сожалений.
И только горе — наш незримый гид,
Как страж, стоит он на пути свершений.

Мы оставляем счастье на потом
И верим, что придёт оно когда-то.
А жизнь проходит серо день за днём,
Влача существованье не богато.

Что я могу сегодня изменить?
Как мне мелком цветным раскрасить будни?
А может, просто стоит ярко жить?
Творить, любить, уйти в моря на судне!

Расправить паруса своей мечты,
Включить форсаж, атаковать пиратов —
Ведь всё на свете, правда, можешь ты,
Сорвав предохранитель с автоматов.

Архивы памяти

Знаю, у каждого есть свой заветный список историй, которые с упоением рассказываешь вновь и вновь. Они не надоедают, не теряют оригинальности, и даже бывает, что раз за разом к истории прилипает пусть незначительная, но перчинка, способная сделать её чуть более душевной, интригующей или забавной.

Вот и мой топ — по традиции из пяти пунктов.

1. Палец

Случалось ли вам ломать пальцы? Надеюсь, немногим пришлось испытать эту неприятность на себе. В моей же истории, скорее комичной, чем трагичной, сломанный палец оказался вишенкой на торте.

Решили мы с друзьями сходить в только что открывшийся бассейн. Популярность места сразу после открытия зашкаливала, приходилось записываться заранее. Мы взяли сеанс на 14:00, но после волнительных сборов и предвкушения выгула новых купальников были готовы уже к одиннадцати. Как провести три часа свободного времени? Конечно, по магазинам! Мы же всё равно уже собрались. Заехав в ближайший к бассейну торговый центр, мы с видом заинтересованных в обновках персон принялись бродить из магазинчика в магазинчик. И вдруг в обувном бутике одной итальянской фирмы я увидела их. Невероятной красоты туфли. Боже, какие же они были красивые! Чёрный лак, необычный каблук — словом, роскошь и стиль в одном флаконе. Примерив этот шедевр итальянской лёгкой промышленности, я поняла: без них не уйду. Собрав с миру по нитке, а точнее — со всех присутствующих, требуемую сумму, я стала обладательницей моей «прелести». В бассейн я парила на крыльях эйфории, предвкушая ближайший выход в свет в обновке.

Дорвавшись до воды, да ещё и на три часа, мы — не любители себя ограничивать — проплавали всё это время, изредка выходя ради прыжков с вышки или визита в сауну. Последний заход на дорожку растянулся почти на полчаса. И вот когда время вышло, мы с грациозностью горных серн стали выходить из воды, моя нога предательски соскользнула, и я со всего маху ударилась мизинцем о бортик. Сказать, что боль пронзила меня до самой макушки, — не сказать ничего. Но, не привыкшая падать в грязь лицом, я, гордая, хоть и слегка прихрамывая, отправилась домой. Утром встать оказалось сложновато. Ступня распухла и пульсировала так, словно сердце провалилось в пятку. Сопереживавшие друзья отвезли меня в травмпункт. И что вы думаете? На снимке фаланга моего мизинца оказалась сломана вдоль. «Вдоль! Один случай на миллион», — приговаривал травматолог, гипсуя мне ногу и назначая лечение. Домой я добиралась в безразмерном «бигфутском» тапке.

Конечно, кость срослась. Но вы спросите: при чём здесь туфли? Из-за травмы кость срослась не совсем правильно, и моя идеальная во всех отношениях итальянская пара при надевании причиняла невыносимый дискомфорт. Туфли до сих пор со мной, в своей коробке, надетые за всё это время считаные разы. Они — напоминание о том, что всё нужно в меру. Даже невинное посещение бассейна.


2. Лось

Я обожаю природу. Вылазки на природу — моя страсть. Поход, рыбалка, грибы, дача, пикник — я первая «за». Редкие выходные в тёплое, да и не только в тёплое время проходят без выезда за город. Однажды мы с подругой, нашими шестилетними детьми и двухлетней шиложопой таксой по кличке Сёма отправились за грибами.

Золотая осень только-только тронула лес. Воздух был прозрачным и звонким, пах прелой листвой и хвоей, какая бывает лишь в сентябре. Грибы стояли — словно с картин художников. Дочь фотографировалась с каждым, будто с живой знаменитостью.

Сёма, пометив три миллиона деревьев и сунув свой длинный любопытный нос в каждую, даже отдалённо похожую на нору дыру, прыгал рядом, оглашая окрестности заливистым лаем. Бегать, правда, у него получалось всё меньше: высокая, почти по пояс, трава мешала обзору, и для контроля за ситуацией наш шерстяной пылесос марки «Ракета» выбрал способ передвижения австралийских кенгуру — скачками, смешно вытягивая шею и на секунду зависая в воздухе, чтобы оглядеться поверх травы.

Уже собравшись обратно, мы решили сократить путь через чащу — на радость Сёме. Он устал. Пёс просто бежал рядом, иногда срываясь понюхать или пометить что-нибудь особенно для него примечательное. Выйдя на залитую солнцем поляну, мы заметили густой малинник. Он рос по краю, словно живая изгородь, и весь горел спелыми ягодами. Немного подумав, решили оставить затею полакомиться лесной малинкой на следующие выходные и двинулись дальше. Мы решили — а Сёма нет. Он ринулся в малинник, как черная стрела, только листья взметнулись за его хвостом.

Зная, что он нас всё равно не потеряет — разведает и вернётся, — мы пошли дальше, но вдруг услышали полный страха, пронзительный лай нашего четверолапого друга. Не раздумывая ни секунды, мы бросились обратно.

Выскочив на поляну, мы замерли. Перед нами разыгралась сцена прямо из басни Крылова «Слон и Моська». У малинника стоял огромный матёрый лось. Голова его была увенчана раскидистыми рогами, размах которых был никак не меньше двух метров. Наклонив голову, он с удивлением разглядывал нашего Семёна — крохотного пса на коротких лапках, который в угрожающей стойке скулил и лаял одновременно. Сёма дрожал, шерсть на его загривке стояла дыбом, хвост был поджат, но он не отступал ни на шаг. Лаял, срывая голос, захлёбываясь собственным страхом и отвагой.

Наконец лесной великан заметил нас. Наши взгляды встретились — и в его тёмных, влажных глазах не было ни злобы, ни испуга. Он просто развернулся и ушёл в малинник — неторопливо, с королевским достоинством.

Гордый «победитель», полаяв ещё немного для приличия, бросился в нашу сторону. Глаза его сияли, хвост вертелся пропеллером, он буквально захлёбывался от восторга. Всем своим видом он кричал: Вы видели!! Я спас вас!» Он был искренне уверен, что это ОН напугал огромного зверя, что это ЕГО смелость заставила лося ретироваться. А я присела на корточки, прижала к себе тёплое, пахнущее травой и страхом тельце и подумала о том, как часто нам кажется, что мы в одиночку тащим свою ношу, сражаемся со своими «лосями» и побеждаем исключительно благодаря собственной смелости. И как редко мы замечаем, что настоящая сила — в той незримой, тихой поддержке, которую дают нам близкие. Лось ушёл не потому, что испугался лая. Он ушёл, потому что увидел нас. Увидел, что пёс не один.

3. Белая ворона

Школьная жизнь для многих детей — проверка на прочность. Это целый микромир со своими неписаными законами, иерархией и безжалостной системой «свой-чужой». Практически в каждой школе обязательно была персона, отличавшаяся от всех остальных, выбивавшаяся из общепринятой нормы, — и наша не исключение.

Была у нас девочка. Странная настолько, что её даже трогать боялись — причём не только мы, но и учителя. Прозвище у неё было «Чума». Она училась в нашей параллели, и о ней ходили самые мрачные, почти мистические слухи: будто она могла навести проклятие одним только взглядом. Она никогда не смотрела в пол и не искала ничьего одобрения. Просто смотрела — спокойно, изучающе, словно видела тебя насквозь, и от этого взгляда становилось не по себе.

Одевалась Чума во всё чёрное и бесформенное, носила с собой какие-то потрёпанные книги по психологии и мифологии, на переменах сидела в углу библиотеки или у подоконника в конце коридора — там, где её молчаливое присутствие никому не мешало. Училась она неплохо, но не отличница. В школьных тусовках не замечена ни разу — ни на дискотеках, ни на вечеринках.

И вот однажды произошёл случай, который, наверное, по сей день ходит легендой по школе. Была у нас девочка — Лиза. Невероятная красотка— как с обложки глянцевого журнала. По всем американским меркам — Королева школы. В неё влюбился наш одноклассник, тихий мечтательный парень. Влюбился так сильно, что стал похож на её тень: носил портфель, ждал после уроков. Но Лиза его, разумеется, не замечала: она встречалась с парнем не из школы — старше, брутальнее, с машиной и чувством собственного превосходства. А над несчастным одноклассником подтрунивали все. Шутили, смеялись за спиной, рисовали карикатуры в тетрадках — классическая травля, завернутая в обёртку безобидного школьного юмора.

И тут, к всеобщему изумлению, на его защиту встала Чума. Что именно она сделала Лизке, слухи говорят разное. Одни утверждали, что она просто поговорила с ней после уроков — тихо, без свидетелей, глядя своим знаменитым пронизывающим взглядом. Другие клялись, будто Чума рассказала Лизе нечто такое, чего не знал никто, — какой-то секрет, тщательно оберегаемый Королевой. Третьи и вовсе шептались о мистике. Но факт оставался фактом: Лиза перестала строить из себя неприступную принцессу, перестала насмехаться и — самое главное — смогла по-доброму, человечно убедить влюблённого, что они не смогут быть вместе. Не унизила, не растоптала, не выставила посмешищем, а поговорила. И он, как ни странно, принял это. Перестал быть тенью.

Многие тогда Чуму зауважали. А некоторые девчонки, из тех, что посмелее, даже стали обращаться к ней за советами и помощью. Но Чума не загордилась. Осталась всё такой же тихой и незаметной, всё так же сидела у своего подоконника и читала книги по психологии. Словно и не случилось ничего.

Не знаю почему, но именно этот случай долгие годы остаётся в моей памяти. Наверное, потому что он перевернул моё представление о том, что значит быть «белой вороной». Мы привыкли думать, что белые вороны — это изгои, неудачники, те, кто не смог вписаться. Но та история показала мне другое: белая ворона — это не тот, кто слабее. Это тот, кто просто идёт своей дорогой.

4. Автобус

Представьте: летняя ночь, практически утро. Та самая тонкая грань, когда темнота уже отступает, но город ещё спит. Группа молодых людей — и я в их числе — возвращается с вечеринки. Мы распеваем песни, перекрикивая друг друга, толкаемся в шутку, хохочем беспричинно и заразительно. Мы идём прямо по проезжей части, по самой середине пустой дороги, потому что в такое время все ещё спят. Это время, когда мир принадлежит молодости и безрассудству. Время, когда первые лучи восходящего солнца играют на наших лицах, окрашивая бледную после бессонной ночи кожу в тёплые золотисто-розовые тона. Мы молоды, счастливы и абсолютно, безоглядно беззаботны.

И вдруг я увидела автобус. Обычный «Икарус», с закруглёнными боками и большими окнами. Он неспешно двигался в нашу сторону, и его блестящие бока вспыхивали в лучах восходящего солнца. И мне так сильно, захотелось прокатиться на этом сияющем автобусе. Просто так.

Я махнула рукой — не всерьёз, скорее играя. А он остановился. Двери с мягким пневматическим шипением распахнулись, и из салона пахнуло теплом и немного бензином. И я, не думая ни о чём, без капли страха перед последствиями такой безрассудной выходки, шагнула внутрь. Только крикнула друзьям через плечо: «Я скоро вернусь!» — и исчезла в полумраке салона.

Водитель закрыл дверь, автобус тронулся, и он спросил — обыденно, как спрашивают сотни раз за смену: «Куда тебе?» А я просто ответила: «Я очень хочу прокатиться. Мне неважно куда». Он помолчал, бросил на меня короткий взгляд, но ничего не сказал. Только чуть заметно усмехнулся в усы.

Он увёз меня в пригород — больше пятидесяти километров от моего дома. За окном проносились поля, перелески, сонные дачные посёлки с заколоченными ставнями. Солнце поднималось всё выше, заливая салон тёплым медовым светом. Не было ни страха, ни плохих мыслей — только невероятное, пьянящее чувство совершенной свободы. Казалось, весь мир распахнут передо мной, и я могу ехать куда угодно, бесконечно, без оглядки.

Потом в каком-то населённом пункте в автобус стали заходить пассажиры. Оказалось, автобус вахтовый — люди в рабочей одежде, с усталыми, осунувшимися лицами, с мозолистыми руками и тяжёлыми сумками. Они ехали на смену или со смены — я не знала. Мы поехали обратно в город, и я видела их грустные, потухшие лица, их взгляды, устремлённые куда-то в одну точку. И мне вдруг стало так неловко перед ними — такой счастливой, такой лёгкой, такой неуместно радостной в этом салоне, полном уставших взрослых людей с их заботами и проблемами, о которых я в свои семнадцать не имела ни малейшего представления.

Водитель, ни о чём не спрашивая, довёз меня почти до дома. Я выходила на своей остановке — смущённая, благодарная, ещё не понимающая до конца, что сейчас произошло. И когда я уже стояла на тротуаре, а двери готовы были закрыться, он улыбнулся — тепло, по-отечески — и сказал: «Будь осторожней, милая. Люди бывают разные. Не растеряй своё счастье».

Смысл этих слов я поняла гораздо позже. С годами. Когда юношеская беззаботность уступила место взрослой ответственности, когда мир перестал быть распахнутой настежь дверью и оброс правилами, обязательствами, осторожностью. Именно тогда я осознала, какой бесценный подарок сделал мне тот случайный человек. Он не просто подвёз девчонку до дома. Он подарил мне эталон свободы — чистого, незамутнённого счастья, которое не спрашивает разрешения, не боится последствий и не требует оправданий. И одновременно — мудрое предостережение: береги это чувство. Не дай миру отобрать его у тебя.

Я до сих пор благодарна этому случайному в моей жизни человеку. За поездку. За добрый совет. И за то, что он оказался одним из тех «людей бывают разные» — из тех, кто не разрушает чужое счастье, а бережно возвращает его владельцу.

5. Закон

Весь мир живёт по законам. Это не правила, которые можно нарушить, когда неудобно, или обойти, если очень хочется, — а именно законы. Законы природы: гравитация не спрашивает, готов ли ты лететь вниз. Законы творца: что посеешь, то и пожнёшь. Законы людские, государственные — те, что призваны упорядочить хаос и защитить слабого. Изучая государственные законы, я столкнулась со странностью, которая непонятна мне до сих пор. Странность в том, что ряд законов, принимаемых правительством, делает жизнь граждан сложнее, хотя должен — по самой своей сути — улучшать её, делать справедливее, безопаснее, человечнее.

Пятая история моего топа — о том, как закон человеческий победил закон государственный.

Случилось мне быть помощником адвоката в одном уголовном деле. Судили женщину, которая чуть не убила своего мужа. Прокурор настаивал на максимальном сроке — жёстко, уверенно, с той непоколебимой верой в собственную правоту, какая бывает лишь у людей, никогда не сомневающихся в системе. Мы с Вадимом Андреевичем, моим руководителем, изучая материалы дела, день за днём погружались в эту историю и приходили в ужас. Как этот страшный человек — по сути, пытавший бедную женщину более десяти лет, изверг и садист, лежащий сейчас с пробитой головой на больничной койке, — как он сам не на скамье подсудимых? Как он, смеет обвинять её, мать своего ребёнка, годами державший на грани жизни и смерти?

В зале суда, в клетке, сидела щупленькая женщина с забинтованной головой. Бинты были свежие, и сквозь них кое-где проступали бурые пятна. Её муж-садист в той роковой драке чуть не снял с неё скальп, таща за волосы, чтобы утопить в ванной. Он был пьян. Он угрожал расправиться с сыном — маленьким мальчиком, спрятавшимся в кладовке от гнева отца, забившимся в угол среди старых пальто и пылесоса, зажмурив глаза и зажав уши ладошками, чтобы не слышать маминых криков. Но она — хрупкая, измученная, загнанная в угол женщина — спасая ребёнка, собралась с последними силами и шарахнула извергу цветочным горшком по голове. Горшок, по счастливой случайности, попался ей под руку — тяжёлый, керамический, с землёй и чахлой геранью. А потом она бежала. Долго бежала до полицейского участка — босиком, в одном халате, истекая кровью, с одной лишь мольбой: спасти сына, который спрятался, где-то в их квартире, от озверевшего отца.

Судья, женщина преклонных лет с благородной сединой и усталыми, много повидавшими глазами, поднимала и опускала очки. Иногда я видела, как блестели от слёз её глаза, когда она выслушивала показания несчастной матери, соседей по дому, сослуживцев — всех тех, кто знал, но молчал. Молчал годами, потому что «в семье не без ссор», потому что «не наше дело».

Я видела, какие взгляды судья бросала на холёного прокурора — молодого, амбициозного, с дорогим галстуком, — что с львиной хваткой пытался из жертвы сделать хладнокровную убийцу. Он говорил о «превышении пределов необходимой обороны», о «заранее обдуманном умысле», о «несоразмерности угрозы и ответных действий». Его риторика была безупречна, его логика — стальная, его совесть — спящая. Я видела зал суда, что разделился на два лагеря: тех, кто защищал измученную мать, и женоненавистников, которые выкрикивали с мест, что «Бог велел терпеть» и «сама виновата, раз не уходила».

Мы с адвокатом понимали: исход, судьба этой маленькой, сломленной, но не сдавшейся женщины и её маленького сына, зависит от судьи. Только от неё. И шансы были не на нашей стороне — буква закона, та самая сухая, бездушная буква, была против нас.

Суд удалился для вынесения приговора. Зал затих. Тишина стояла такая плотная, что, казалось, её можно потрогать руками. Иногда слышались всхлипывания сострадающих женщин и напряжённый мужской шёпот. Все ждали решения. Прокурор мысленно уже праздновал победу — я видела это по его лицу, по расслабленной позе, по лёгкой усмешке в уголке губ. В этом человеке системы не было человеческих судеб — в нём были четкая буква закона и галочки за выигранные дела. Лучший прокурор города, чтоб его.

Судья огласила приговор. Полтора года условного срока. Реабилитация. Возбуждение уголовного дела за систематические побои и угрозу жизни в отношении мужа-садиста. Освободить из-под стражи в зале суда.

Взгляд прокурора потух. Это было его первое проигранное дело.

Я смотрела на судью — пожилую женщину с мокрыми от слёз глазами, — и понимала: она только что совершила маленькую революцию. Она не нарушила закон — она поднялась над ним. Над законом системы, над инструкциями, над страхом. Она увидела не статью, а человека. Не «подсудимую», а мать. Не «потерпевшего», а садиста. И вынесла приговор не по букве, по справедливости. По тому самому высшему, человеческому закону, который не прописан ни в одном кодексе, но живёт в сердце каждого, кто ещё не разучился чувствовать.

В тот день человеческий закон победил систему. И я поняла: закон без человечности — это просто клетка. А человечность без закона — беспомощна. И только когда они встречаются в одном сердце — в сердце старой судьи, рискнувшей карьерой ради правды, — случается чудо. Чудо под названием справедливость.
Поскриптум

Пять историй. Пять случайных, на первый взгляд, эпизодов, рассыпанных по разным годам, как бусины с одного ожерелья. Но стоит приглядеться — и сквозь них проступает единый, мерцающий узор.

От мизинца, сломавшегося о бортик бассейна, до итальянских туфель, так и не станцевавших свой первый танец, — жизнь учит меня чувству меры. Всему есть предел, даже невинному веселью, и иногда остановиться вовремя — самая большая мудрость.

От крохотной таксы, облаявшей лесного великана, — жизнь учит меня тому, что поддержка не всегда заметна. Она не кричит, не размахивает рогами. Она просто стоит за спиной — и этого оказывается достаточно, чтобы самый страшный зверь развернулся и ушёл.

От странной девочки по прозвищу Чума, не побоявшейся вступиться за чужое достоинство, — жизнь учит меня, что сила не в стае. Сила в том, кто идёт своей дорогой и спокойно делает шаг вперёд, когда все остальные молчат.

От ночного автобуса, увёзшего семнадцатилетнюю девчонку в пригород за пятьдесят километров от дома, — жизнь учит меня не растерять своё счастье. Беречь ту безоглядную, безрассудную свободу, которая делает нас живыми.

И от старой судьи с мокрыми от слёз глазами, рискнувшей карьерой ради справедливости, — жизнь учит меня главному: человеческий закон выше буквы закона. А человечность — единственное, что делает нас людьми.

Эти пять историй — мои. Смешные и страшные, лёгкие и горькие. Но каждая из них, как маленькое зёрнышко, проросла во мне пониманием чего-то важного. Того, что не прочитаешь в книгах, не выучишь по инструкции. Того, что приходит только с опытом. С опытом, за который я благодарна каждому сломанному пальцу, каждой белой вороне, каждому случайному водителю и каждому рассвету, заставшему меня молодой, счастливой и беззаботной на пустой летней дороге.

У каждого из нас есть поступок, за который стыдно до сих пор. Кто-то забывает о нем через неделю, а кто-то хранит в самом дальнем, пыльном уголке памяти те давние события и обжигающие эмоции. И вроде бы история — самая заурядная, детская шалость, а сидит в душе занозой и то и дело напоминает о себе ноющей болью.

Моя история о том, как одно невинное баловство привело к неожиданному результату.

Случилось это очень-очень давно. Мне было семь, и позади уже остался первый учебный год. Первый класс подарил мне не только лучших друзей, с которыми мы поддерживаем дружбу до сих пор, но и ту особенную, ненасытную тягу к знаниям и экспериментам, свойственную пытливому, но еще не заполненному знаниями уму.

В нашей строгой семье, где царили каноны «все должно лежать на своем месте», а любой шаг в сторону грозил расстрелом, моя страсть познавать мир на собственном опыте и ошибках стала настоящим бичом. Чаще всего нам попадало от дедушки, но это был его хитрый план. Воспитывая нас с братом, ругая за баловство громким командирским голосом, он спасал нас от куда более страшной расправы со стороны бабушки и мамы. Отчитывая нас, дед грозно хмурил кустистые седые брови, но глаза его при этом оставались удивительно добрыми. Когда бабушка и мама отворачивались, он хитро подмигивал нам, а оставшись наедине, никогда не кричал. Он сажал нас рядом и подолгу, терпеливо объяснял, в чем мы были неправы, разбирая каждую нашу ошибку по косточкам.

Брат Дима был старше меня на три года, учился в третьем классе, занимался спортом и дружил с мальчишками на два-три года старше него. В моих глазах он был настоящим героем.

Лето в тот год выдалось знойным, наполненным запахом раскаленного асфальта. Мы целыми днями болтались на улице. Дачи у семьи не было, а значит, такие развлечения, как походы в лес, рыбалка или купание в прохладной речке, нам заменяли отчаянная игра в футбол на пыльном пустыре, прыжки по горячим от солнца гаражам да полные таинственного ужаса вылазки по темным подвалам и гулким стройкам.

По вечерам нас загоняли домой. Дедушка, уютно устроившись в кресле под оранжевым абажуром, поднимал очки на лоб, отрывался от газеты «Советский спорт» и торжественно выдавал каждому из нас по книге. Ультиматум был прост: прочесть не менее пяти страниц. Отлынивать было невозможно, дед мог в любую минуту отложить газету и попросить пересказать прочитанное. И горе тому, кто не мог связать и двух слов.

В один из таких душных вечеров я читала сказку братьев Гримм «Сладкая каша». Волшебная история о горшочке, который сам варил кашу и мог затопить ею весь город, поразила мое воображение. Забравшись с ногами на постель брата, я, с видом бывалого заговорщика, зашептала ему прямо в ухо:

— Димка, ты представляешь? Он сам варил сладкую кашу! Прямо волшебство! Прямо как у нас газовая плита, только без газа, а по волшебству… Давай завтра, когда дедушка с бабушкой уйдут на рынок, попробуем найти наш горшочек?

Дима устал за день, его клонило в сон, и, толком не задумавшись о последствиях, он пробормотал в подушку: «Ага, давай…».

Утром, едва входная дверь захлопнулась за взрослыми, операция началась. На маленькой, сияющей чистотой кухне, заставленной шкафчиками и ящичками, сделанными золотыми руками дедушки, мы начали поиски. Мы искали Её — ту самую волшебную кастрюльку. Ту, что сможет бесконечно, варить нам самую вкусную на свете кашу. Выбор пал на тяжелый чугунный котелок с крышкой, удивительно похожий на тот, что был на иллюстрации в книжке. Он сиротливо стоял в самом дальнем углу, а значит, бабушка вряд ли о нем часто вспоминает.

Из всего крупяного многообразия выбор пал на манку.

Я хорошо помнила, как дедушка колдовал над плитой, готовя невероятно вкусную манную кашу с золотистым кусочком масла в серединке, которое таяло на глазах, превращаясь в янтарное озерцо посреди белоснежных манных снегов. А аромат горячего молока — это был отдельный, недосягаемый шедевр. Налив молока из тяжелого бидона почти до самых краев, мы водрузили котелок на огонь. Разгорелся жаркий спор: когда же засыпать крупу, похожую на белый песок? Мы так и не смогли сойтись во мнении. И тогда Димка, которому надоело ждать, просто опрокинул целую кружку крупы в бурлящее молоко, пока я помешивала, стараясь не дать образоваться пенке, которую мы оба терпеть не могли. Склонившись над плитой, я едва слышно, с надеждой прошептала заклинание:

— Горшочек, вари!

Мы замерли и стали ждать, помешивая и с жадным любопытством заглядывая внутрь. Не прошло и десяти минут, как каша начала с невероятной скоростью увеличиваться в размерах. Она пухла, росла, как снежный ком, и то и дело норовила сбежать из плена. Я в панике зашептала: «Горшочек, не вари!», — но заклинание не работало. Манка перла и перла наружу. Мы судорожно выкладывали ее в миски, чашки, во всё, что попадалось под руку, держали крышку обеими руками, но она находила малейшую щель, пробивая себе дорогу, и ползла, ползла… заливая плиту белой липкой массой, с шипением плюхаясь на пол. Огонь погас, запахло горелым. Манный вулкан не прекращал своего извержения.

Мы понимали, что вот-вот дедушка с бабушкой вернутся. Нужно было заметать следы. Спрятать в маленькой двушке кастрюлю, полную горячей каши, было невозможно. И тогда Дима, отчаянно ругаясь сквозь зубы, схватил обжигающие ручки кастрюльки кухонным полотенцем и, крикнув мне: «Собирай везде!», — вылетел из кухни, оставляя за собой запах паленой манки.

Мы успели уничтожить улики до возвращения взрослых, но по нашим перепуганным, раскрасневшимся лицам было понятно без слов: мы не просто сидели и ждали, затаив дыхание. Весь оставшийся день я умирала от страха и не решалась спросить у брата, куда он дел злополучную кастрюльку. Вечером, возвращаясь с прогулки, я заглянула в кусты сирени под нашими балконами и обомлела. Там, среди сорванных листьев, стояла наша кастрюля, а из нее бродячая собака с видимым удовольствием доедала остатки «волшебной» каши.

Позже мы с ужасом узнали, что этот чугунный котелочек был бабушкиной любимой посудой, в ней она из года в год варила свое фирменное вишневое варенье. Она искала пропажу долго, сокрушаясь и проверяя каждый угол. А дедушка, пряча лукавую улыбку, беззлобно посмеивался над ней, в шутку называя «склерозницей». Но мы-то знали, что бабушка ни в чем не виновата. Признаться мы тогда так и не смогли. Стыд за содеянное и обман оказался сильнее нас.

Пролетели годы, словно птицы. Уже нет с нами ни бабушки, ни дедушки. Их дом стал чужим. Однажды, проходя мимо двора своего детства, я замедлила шаг и подошла к старой клумбе. В самом её центре, словно музейный экспонат, возвышалась та самая бабушкина любимая кастрюля. Только теперь она служила не для варенья. Из неё пышной, разноцветной шапкой в разные стороны цвели яркие, словно ситцевые, петуньи.

«Горшочек, вари…» — пронеслась в голове шальная мысль, заезженной пластинкой застучав в висках. И я, солидная взрослая тетка, бежала со двора, где прошло мое детство, в обнимку с тяжелой чугунной кастрюлькой, прижимая к груди вместе с живыми цветами. А по щекам текли слезы — то ли от смеха, то ли от запоздалого раскаяния, то ли от внезапно нахлынувшей памяти о тех, кто дарил нам это лето, это тепло. О тех, кто подарил нам беззаботное детство.

Забудь свой страх,
Неси свой крест.
Ты в этом мире одинок,
Весь мир перед тобой открыт,
Открыто множество дорог.

Оставь свой след ты на земле,
Чтоб через тысячу веков
Потомок твой нашел в столе
Исписанный блокнот стихов.

Он прочитает те стихи
О звездах, что горят во тьме,
И с гордой нежностью всплакнет,
Он вспомнит, друг мой, о тебе.

Сейчас дела и суета —
Откладываешь на потом.
А по окну стучится дождь,
Блокнот пылится под столом.

Нам не понять сейчас того,
Насколько быстротечна жизнь.
Но ты, мой друг, не унывай
И за свою ты жизнь держись.

Пройдут и горе, и печаль —
Не зря сказал так Соломон.
Заполни смыслом свой блокнот,
Не оставляй всё на потом.

Нам не дано предугадать,
Когда закончится наш путь.
Исписанный блокнот стихов
Оставь потомкам. Не забудь.

Пока дождя косой пунктир
Стучит по стёклам наугад,
Пойми: ты сам и есть тот мир,
Где сто дорог и звездопад.

Пусть под столом пылится тлен,
Но слово бьётся, как в сетях,
И жизни быстротечный плен
Вдруг станет вечностью в стихах.

Нас рубили шашками,
Гнали нас, как скот.
Но силён, как каменный,
Русский наш народ.

Мы невзгоды выстоим
За родных, за мать.
Не боитесь русских вы
В угол загонять?

Власти, сил держатели,
Надо ль злить народ?
Ведь случиться может всё
Вдруг наоборот.

Мы земли родной своей
Пяди не дадим.
Но в своей стране живя,
Тоже жрать хотим.

Нам твердят властители:
«Потерпи, народ.
Скоро всё закончится,
Скоро всё пройдёт».

Только всё худей карман,
Всё сложнее жить.
Как с такими вводными
Родине служить?

Мы хотим растить детей,
А не жрать ботву.
Иль про нас забыла власть?
Что-то не пойму.

Закрутили гайки так,
Что вздохнуть нет сил.
Вам в правительство никто
Мозг не заносил?

Внешняя политика —
Хоть важней всегда,
Но и внутрь страны смотреть
Нужно иногда.

Терпеливый человек русский,
Сто веков.
Но чтоб каждый рот закрыть
Не найти платков.

Для того, чтоб вся страна
Верила во власть,
Может, перестанет власть
У народа красть?

Мы не просто терпим боль,
Мы умеем ждать.
Но нельзя живою нить
До конца порвать.

Дайте видеть свет в окне,
А не только тьму,
И тогда страна моя
Я тебя пойму.

Не глушите голос наш
Плашками оков.
Русский люд силён не тем,
Что молчать готов.

А единством правды, сил
Мир свой защитим
Только мы в своей стране
Тоже ЖИТЬ хотим.

Вечер тянулся густой и вязкий. На улице Ленина, в городке N, в четырёхкомнатной квартире, больше похожей на музейный зал, горел приглушённый свет.
Мать, замерев, стояла у двери детской, прижав холёную ладонь к лакированной деревянной двери. Софья Андреевна, управляющая банком, женщина с идеальной осанкой и вечной полуулыбкой, вслушивалась в звуки из комнаты единственного сына. За дверью десятилетний Аркадий, любимый сыночек и надежда семьи, с упоением пел. Пение его напоминало хриплое мяуканье кота, борющегося с соперником за подругу.
— Миша, Миша, подойди скорее сюда. Только тихо, ради бога, а то наш зайчик услышит! — прошептала она, не оборачиваясь.
Михаил Иванович, глава городского совета, грузный мужчина, чувствующий себя хозяином жизни везде, кроме собственного дома, на цыпочках подкрался к супруге. Он тяжело вздохнул, проклиная про себя дубовый паркет ручной работы. Цена этому паркету была баснословная, а одна половица, как назло, оказалась предательски скрипучей. Ступив на неё, Михаил Иванович вздрогнул.
— Что там, Сонечка? — спросил он, заглядывая в затуманенные глаза жены.
— Аркашенька репетирует.
Лицо Софьи Андреевны светилось выражением глубокого, почти карамельного умиления.
— Он станет знаменитым певцом, я уверена. Ты только послушай, как он тянет ноту, — продолжила она с благоговением. — Помнишь, в Большом театре мы слушали «Онегина»? Не правда ли, вылитый Ленский? Похож ведь?
Михаил Иванович коротко кивнул. Как там пел этот мифический Ленский, он не помнил. Всю оперу он продремал. Но спорить с женой было себе дороже. Из-за двери донёсся очередной надрывный звук, удивительно напоминавший кошачий стон…
* * *
Кошмар под названием «музыкальный гений» накрыл школу, когда Аркаша перешёл в восьмой класс. Его увлечение переросло в непрекращающееся стихийное бедствие для учебного заведения. Любой конкурс, смотр или просто дискотека превращались в бенефис одного актёра. Золотой ребёнок, прознав о выступлении, тут же выдвигал свою кандидатуру, и шансов у прочих конкурсантов не оставалось никаких. Талант сына Михаила Ивановича и Софьи Андреевны был в городе N аксиомой, не подлежащей обсуждению.
С набором детей для ансамбля «гениального» сына, своих родителей, вышла особая мука. Даже за «автоматы» по всем предметам и щедрые обещания, ребята не горели желанием трижды в неделю слушать завывания Аркаши. Первая четверть прошла впустую. Директор школы, немолодая уже женщина с нервным тиком, вздрагивала от каждого телефонного звонка, боясь услышать в трубке ледяной голос Софьи Андреевны с вопросом, почему до сих пор не собран ансамбль для Аркашеньки.
Выход искали всем педагогическим составом. Подключили «образование». На очередном внеочередном совещании, когда воздух в кабинете сгустился от безысходности, слово взял вечно помятый физрук.
— А чего мы мучаемся? — лениво протянул он, почесав нос. — Давайте съездим в интернат и наберём там каких надо. Этим-то, детдомовским, деваться некуда, ухватятся за возможность учиться в лучшей школе города.
В едином порыве весь женский коллектив школы обнял и расцеловал опешившего физрука. За предложение ему пообещали гору спортивного инвентаря, да не «когда-нибудь», а на днях. Пообещали премию и грамоту от школы…
Правда, новость о наградах не вызвала на его широком, видавшем виды лице ровным счётом никакой эмоции, пожалуй, только премия.
Завуч, музычка и штатный психолог отправились в интернат. Сопротивления «отборочная комиссия» не встретила, ни среди притихших, глядящих в пол детей, ни тем более со стороны усталой директрисы интерната. К вечеру список из четырёх фамилий лежал на столе единственной элитной школы города. Директор быстро подписала приказ о зачислении, приказ об организации ВИА с нелепым названием «Голоса будущего» и распорядилась подготовить репетиционную.
Убедившись, что письмо родителям Аркаши, по совместительству спонсорам школы, составлено в самых изысканных тонах, а сам мальчик уведомлён о начале репетиций уже с понедельника, директор наконец выдохнула.
— Всё, я до вторника в бессрочном отпуске, — бросила она секретарю, хватая пальто. — Меня ни для кого нет. Особенно если позвонят… сами знаете откуда.
С чувством выполненного долга и проблеском наконец обретённого покоя она отбыла в неизвестном направлении, оставив школу разгребать последствия этой идеально организованной катастрофы.
К понедельнику репетиционная сияла свежей побелкой. Завхоз лично проследил, чтобы со стен убрали всё лишнее, а розетки были надёжно заземлены — мало ли что. После уроков Аркаша и четверо молчаливых, словно тени, ребят из интерната собрались на первую репетицию. Новоиспечённые участники ВИА «Голоса будущего» мялись у стены, с опаской поглядывали на гору новенькой аппаратуры, блестевшей хромом и чёрным пластиком.
Приехала и Софья Андреевна. Она вплыла в репетиционную, наполнив помещение ароматом дорогих духов и властной уверенности. Благоговейно, почти со слезой глядя на ненаглядного отпрыска, она медленно, оценивающим взглядом экзаменатора прошлась по застывшим участникам ансамбля. Дети из интерната втянули головы в плечи — от этого взгляда хотелось провалиться сквозь свежевыкрашенный пол. Оставшись довольной осмотром, словно принимала парад, Софья Андреевна царственным движением склонилась и поцеловала Аркашу в макушку.
— Ну, зайчик, твори. Мама в тебя верит, — проворковала она.
После чего, цокая каблуками, со спокойной душой отбыла — руководить, подписывать и повелевать. Руководство школы, наблюдавшее за её отъездом из-за штор учительской, облегчённо выдохнуло. Казалось, гроза миновала.
«Гений» переключился на группу со всей страстью своей необузданной натуры. Теперь вся школа безошибочно знала, когда идёт репетиция. Из подвала, отведённого под творчество, доносились нестройные, душераздирающие аккорды и заунывные стенания, в которых невозможно было отличить вой перегруженного усилителя от вокала самого Аркаши. Впрочем, у этого кошмара обнаружился и побочный плюс: возможность участия в конкурсах открылась и для других, действительно талантливых учащихся. В копилку школы наконец-то посыпались заслуженные награды, а довольные учителя потихоньку возвращались в нормальный образовательный процесс.
Так бы всё и катилось по накатанной, если бы не указюка сверху. Заскучавшее без внедрения бредовых инициатив министерство образования разразилось циркуляром, который перевернул школьный уклад с ног на голову. В начале ноября, сразу после осенних каникул, на электронную почту школы упало распоряжение, мгновенно повергшее в шок весь коллектив, родителей и учеников, а директора — отправило прямиком на больничную койку с подозрением на инфаркт.
Бумага на бланке с гербовой печатью была лаконична и беспощадна. В ней чёрным по белому, казённым языком, не терпящим возражений, значилось:
«Каждое учебное заведение обязано отправить творческий коллектив с театральным или музыкальным номером на всероссийский новогодний фестиваль, посвящённый, объявленному Президентом «Году защиты детей». Положение фестиваля прилагается».
Ниже, от руки, наискось, размашистым начальственным почерком было приписано красным карандашом: «САМ обещал быть! Опозорите район — уволю к чёртовой бабушке!»
Ситуация складывалась патовая. Школа оказалась зажатой между двух огней: с одной стороны — безжалостный пресс районного начальства с «САМИМ» в довесок, с другой — Аркашенька с его непотопляемыми амбициями и тенью влиятельных родителей за спиной. Директор, сбежав из-под капельницы прямо в домашних тапочках, провела экстренное совещание в своём кабинете. Вид у неё был загнанный, под глазами залегли свинцовые тени, но голос звучал решительно, как перед расстрелом.
— Значит так, голубушка, — обратилась она к трясущейся музычке, прикуривая дрожащими пальцами уже третью сигарету подряд, хотя курить в кабинете запрещалось категорически. — Медведя, говорят, можно научить кататься на велосипеде. А вы уж извольте «гениального» отпрыска, наших единственных спонсоров, научить хотя бы попадать в ноты. А со звукооператорами и записью… договоримся как-нибудь.
Она выпустила струю дыма в приоткрытую форточку и добавила, понизив голос до свистящего шёпота:
— Будут проблемы — бегите к Романовой. Она завуч по воспитательной части, хватит ей отсиживаться в сторонке. Ситуация чрезвычайная. Всё, идите. И чтоб к Новому году у меня был готовый номер, а не кошачьи вопли!
Музычка вышла из кабинета на ватных ногах. Она прекрасно понимала расклад: они с Романовой становятся разменной монетой в этой игре. Если номер провалится на глазах у высокого начальства — накажут их. Если Аркашеньке что-то не понравится, и он пожалуется маменьке — уволят их же. Выбора не было. Приняв ситуацию как стихийное бедствие, сравнимое разве что с наводнением, несчастная учительница музыки обречённо отправилась в подвал — туда, где в репетиционной уже нарастали жалобные стоны ВИА. Сочетание звуков напоминало предсмертную песнь раненого животного.
* * *
Дни до часа «X» летели, словно курьерский экспресс. Переставшая спать музычка в панике пускала в ход все мыслимые и немыслимые способы. Она колдовала над Аркашей с упорством алхимика, пытающегося добыть золото из свинца. Подключили школьного психолога, который часами ставил мальчику дыхание, попутно выполняя роль жилетки для остальных участников группы, — дети из интерната вздрагивали от каждой резкой ноты «звезды» и замыкались в себе.
Романова, завуч по воспитательной части, металась между репетиционной и кабинетом директора. Проявив недюжинные дипломатические способности, она исхитрилась выклянчить у местного именитого поэта-песенника материал, максимально подходящий под специфический, мягко говоря, голос Аркаши. Стихи поэт написал туманные, мелодию подобрал в диапазоне трёх нот — самое то для школьного «соловья». Заламывая руки в жесте вечной мольбы, Романова ежедневно докладывала директрисе:
— Складывается всё более-менее удачно! Группа сыгралась, я бы даже сказала — идеально! И у Аркадия… наметился прогресс! Он уже почти не фальшивит на припеве!
Она переводила дух и добавляла уже тише, с мольбой в глазах:
— Конечно, нам бы побольше времени на подготовку… Знаете, хоть бы недельку ещё…
Но времени-то как раз и не было.
Убегающие в лихой скачке дни неумолимо приближали назначенную дату. Мандраж пропитал стены школы, переживали все. Болельщики репетировали кричалки, оформители рисовали плакаты с яркими лозунгами. Музыканты до блеска начистили инструменты, сценические костюмы, расшитые блёстками, уже висели в кабинете директора. Казалось, спокойно не спал весь городок N.
Вечером, после финальной репетиции, когда за окнами уже сгустилась морозная декабрьская тьма, Аркаша сидел в своей комнате и с сосредоточенным лицом гения прослушивал минусовку на айпаде. Огромные наушники сжимали его виски, глаза были полузакрыты. Что-то не давало ему покоя. Какой-то один момент в песне, один-единственный такт, казался нашему «гению» недостаточно пронзительным. Ему вдруг почудилось — нет, он был уверен! — что в проигрыше необходимо взять ноту повыше. Такую высокую, чтобы зал ахнул. Чтобы САМ, сидящий в первом ряду, немедленно прослезился и спросил: «Кто этот невероятный мальчик?» Аркаша вдохнул, расправил плечи и, дождавшись нужного момента, с силой выдал задуманное…
Софья Андреевна в этот момент сидела в столовой. По громкой связи она обсуждала с подругой предстоящий фестиваль, перебирая мысленно все платья своего гардероба и примеряя то бриллиантовые серьги, то изящную нитку жемчуга.
— Ты понимаешь, Ларочка, церемония такого уровня требует… — щебетала она в трубку, но вдруг осеклась.
Из спальни сыночки-корзиночки донёсся резкий, какой-то нечеловеческий звук — петушиный крик на пределе возможностей, сорвавшийся в невероятную высоту фальцет, а за ним последовал душераздирающий, полный безысходности плач.
Бросив телефон прямо на стол, даже не нажав отбой, Софья Андреевна в ужасе вскочила и, путаясь в длинном домашнем халате, бросилась в комнату сына. Она распахнула дверь и замерла на пороге, прижав руки к груди.
Аркаша сидел на кровати, сгорбившись, обхватив голову руками. Плечи его вздрагивали от рыданий. Айпад валялся на полу, экран его уже погас.
— Что?! Что случилось, миленький мой?! Роднуличка моя, Аркашенька! — запричитала она, кидаясь к сыну и обнимая его вздрагивающие плечи. — Скажи маме, тебе плохо? Ты заболел?!
Аркаша поднял на неё опухшее, залитое слезами лицо. В этом лице сейчас не было ничего от «гения» — это был потерянный, испуганный ребёнок, загнавший сам себя в ловушку собственного тщеславия.
— Я… я не могу… — прорыдал он. — Эта нота… я сорвал голос… я НИКОГДА её не возьму! Я опозорюсь, мама! Я опозорюсь перед всеми!
Всю ночь в квартире на улице Ленина горел свет. Софья Андреевна, забыв про маникюр и приличия, висела на телефоне, безжалостно будя сильных мира сего. Михаил Иванович, багровый от напряжения, обзванивал свой собственный список — нужных людей из министерства, знакомого профессора консерватории, какого-то таинственного фониатра, лечившего оперных звёзд. Родители, словно два генерала перед решающей битвой, бросали в бой последние резервы связей и влияния, чтобы их милый ребёночек, их единственный, ненаглядный сынок, не был высмеян и опозорен перед лицом «САМОГО».
Утро наступило серое, припорошенное колючим снегом. Софья Андреевна, проведя ночь без сна, сидела в кресле перед зеркалом, и приглашённый по срочному вызову стилист священнодействовал над её лицом, замазывая тональным кремом следы ночных тревог. Под тракторный храп мужа, доносившийся из спальни, она вглядывалась в собственное отражение и видела в нём страх — тот самый, который не спрятать ни за какой пудрой.
Вдруг в проёме двери гостиной возник Аркашенька. Он стоял босиком на холодном паркете, в помятой пижаме, и вид у него был такой, словно за одну ночь он прожил целую жизнь и постарел на десять лет.
— Как ты, родненький мой? — бросилась к нему мать, отстранив стилиста.
Аркаша молчал. Немая сцена затягивалась, наполняя гостиную тревогой. Стилист замер с кисточкой в руке, боясь дышать. Наконец мальчик одними губами, почти беззвучно, произнёс то, чего Софья Андреевна боялась больше всего на свете:
— У меня… пропал голос.
Врач, светило областной медицины, доставленный к десяти утра с эскортом, словно член правительства, после тщательного осмотра вынес приговор. Он говорил сухо, пряча глаза от умоляющего взгляда матери:
— Полностью сорвал связки. Петь категорически нельзя. Более того — идёт мутационная ломка голоса, и это физиология. Пройдёт время… возможно, месяц, возможно, год. Но не факт, что в ближайшем будущем наступят улучшения.
Аркаша не плакал. Слёзы кончились там, на кровати, вместе с сорванной нотой. Он сидел на стуле, глядя в одну точку перед собой, и молчал. Он сломался. Изнутри, без внешних трещин. Так ломаются фарфоровые куклы, когда их роняют на каменный пол, — снаружи целы, а внутри уже груда осколков.
На фестиваль семья не поехала. Впервые за много лет школа осмелилась выдохнуть без оглядки. Песню спел тот самый паренёк из интерната — щуплый гитарист с печальными глазами, которого никто никогда не воспринимал всерьёз. И случилось то, чего не мог предугадать никто: простой, без претензий на гениальность и надрыва, чистый мальчишеский голос тронул зал до слёз. Ансамбль «Голоса будущего» взял приз зрительских симпатий. Директор, узнав об этом по телефону, расплакалась.
* * *
Аркаши не было в школе всю третью четверть. Родители увезли сына в Европу — к лучшим фониатрам, лучшим педагогам, в лучшие клиники. Городок N обсуждал это событие целый месяц. К началу четвёртой четверти он вернулся. Но вернулся совсем другой. Тихий. Почти незаметный. Часто пропускал уроки, ссылаясь на плохое самочувствие. На репетициях не появлялся ни разу. Ребята из группы — те самые детдомовцы, которых когда-то набрали по разнарядке, — неожиданно для всех звали его, передавали записки, но Аркадий в репетиционную больше ни разу не заходил.
* * *
Прошли годы. Школьные обиды растаяли, как тень в полдень, город N почти не изменился, разве что на улице Ленина построили пару новых магазинов. На встречу одноклассников, организованную в ресторане бывшего ДК, народ собирался шумно — объятия, смех, удивлённые возгласы «Как ты изменился!». Все ждали Аркашу. Одни с тайным злорадством, другие с искренним любопытством. Никто не знал о нём толком — социальные сети «звезда» не вёл, слухи ходили самые разные.
Он приехал без опоздания. В обычном сером костюме, чуть помятом, без налёта былого превосходства и дорогих аксессуаров. Подстрижен скромно, без стилиста. Постарел рано, но глаза — спокойные, ясные, без прежнего лихорадочного блеска.
Оказалось, всё просто и по-человечески грустно. Отец, Михаил Иванович, со скандалом ушёл из семьи — к молодой секретарше из горсовета, банально и пошло. Мать, Софья Андреевна, уволилась из банка. Теперь она пытается заниматься бизнесом, каким-то интернет-магазином, но дела идут, как она сама говорит, «не так, как хотелось бы».
А Аркаша играет в театре. В обычном кукольном театре. И ему, как выяснилось, это нравится. Он сидел в углу стола, вертел в руках салфетку и негромко рассказывал бывшим одноклассникам, как оживляет деревянных марионеток, как заставляет их говорить разными голосами, смеяться и плакать.
— Знаете, ребята, куклы, они ведь тоже живые, — сказал он вдруг тихо, и лицо его осветилось той самой улыбкой, какой у него никогда не было в детстве. — Просто не каждому дано это услышать.
За столом повисла тишина. А потом захмелевший физрук, тот самый, поседевший и всё ещё работающий в школе, неожиданно поднял рюмку и произнёс тост, который оборвал все смешки:
— За настоящую мечту. Она всегда исполнится, если превратить её в цель. Даже сквозь кукольную ширму.

Сказ о том, как молодец сапоги потерял,
а любовь нашел

В некотором царстве, однотретьем государстве, что на самом краю земли, разлилось озеро огромное, да такое огромное, что никто и не ведал, есть ли у того озера берег другой, ибо край озера сливался с горизонтом, и ни одна живая душа тот берег не посетила. Да и добраться до озера путь неблизкий.

И был на том озере остров Бурьян — будь он окаян. Виден остров тот только в погожий день, да и то лишь со зрением единичка. Ходили о Бурьяне сказания разные, одно удивительней другого:
о волшебной ели, что в шишках своих молодость хранит, и кто ту шишку добудет да съест — зубы потеряет, а молодость вернёт;
о грибе-мухоморе, что, заварив водой кипящей маленький кусочек да выпив, придут к тебе знания всей земли от края до края;
о кладе, что запрятан в пещере, и кто найдёт его — про бедную жизнь забудет навсегда.

Но слухи ходили, что не просто попасть на остров, да и непросто найти: охраняет сокровища магические Баба-Клюка. И даже кто и попадал на остров Бурьян — живым не возвращался, да и мёртвым не видели.
Но хоть и опасен был путь к острову Бурьяну, поток желающих завладеть сокровищами не иссякал.

Ну, сказка-то своим чередом идёт, а дело не делается...

Стоял туман густой, как кисель, на расстоянии вытянутой руки пальцев не видно. Проснулся на берегу молодец возраста неопределённого, с мечом да в кольчуге, но без сапог. Как на остров попал — не помнит, а помнит лишь, что зовут его Козинак Марципанович.

Протёр глаза — лучше не стало. Почесал затылок — ни одна мысль не пришла под кудри светлые, что он здесь делает. Ёлки кругом да бурелом непролазный сквозь туман мерещатся. Встал, потянулся, хрустнул позвоночником — аж голова закружилась. Начал думу думать: за какой это надобностью его в место незнакомое занесло и как выбираться к людям, ведь человек без общества жить не может, с ума сходит от мыслей разных.

Сделал шаг.

— Вот напасть! Сапоги-то где? Как я по чаще лесной пойду — обдерусь да покалечусь. Кто сапоги спёр — чирий им на задницу!

Глядит Козинак по сторонам — туман рассеиваться начал, зябко стало, а на берёзе кривой сапоги висят.

— Вот они где! — обрадовался Козинак.

Вытряхнул он из сапог жуков да муравьёв, что заползли в поисках жилища комфортабельного. Надел на ноги, поёжился да двинулся в чащу.

«Найду хоть одну живую душу — узнаю, где я и как выбраться к людям».

Долго ли, коротко пробирался Козинак Марципанович по кустам да колючкам, исцарапался весь. Смотрит — полянка, а на ней избушка чудная на курячьих ногах.

«Вот тут и спрошу».

Кое-как нашёл дверь, что настолько со стеной сливалась — с первого раза и не заметишь. Постучал. Тишина.

«Нет никого, что ли?»

Дёрнул за кольцо. Открылась дверь со скрипом.

— Можно войти? — заглянув в полумрак избушки, громко сказал Марципанович и от голоса своего аж сам напугался.

Но тишина в ответ.
Залез внутрь, глядит, щурится. Видит: у окошка дальнего, за печкой, старушка сидит, травки перебирает и насвистывает что-то под нос крючковатый.

«Да это ж Баба-Клюка, не иначе, — мелькнула мысль. — Так, значит, я на острове Бурьяне».

Удивился Козинак.

— Здравствуйте, бабушка, — начал молодец.

Не ответила старуха. Окинула взглядом так, что аж жар пошёл из нутра Марципановича, и протянула ему руку костлявую. Смотрит молодец, а на ладони морщинистой три камушка: два чёрных круглых, а один белый, рябой, квадратный.

— Это мне?

Бабка кивнула, но ни слова не сказала.
Взял он те камушки, а она ему на дверь показывает.
Понял Марципанович, что тикать надо не оглядываясь.
Бочком да пятясь, двинулся Козинак к двери, и уж выходя, услышал тихий голос, будто из могилы:

— Исполнят дары мои три желания, но крепко подумай, какому желанию ты рад будешь, если исполнится, да и камушки не перепутай. Каждый по-своему волшебный!

— А как узнать, какое желание какому?

— Придёт время — узнаешь.

И так вдруг страшно стало Козинаку, что выскочил он из избы и побежал куда глаза глядят, чуть снова сапоги не потерял.
Бежит по кустам да бурелому, а в голове воспоминания мелькают, как картинки, но что означают — не понимает. Лишь бы подальше от старухи страшной.
Часть II

Но куда идти, Козинак Марципанович понятия не имел.

Вроде как домой нужно, а дом где?
И ждёт ли кто?

«А не обследовать ли местность?» — подумалось молодцу.

Ведь когда пришёл он в себя у берега, ни лодки, ни ладьи, ни плота захудалого не было. Может, и не по воде он добрался сюда. Может, и не остров — это вовсе. И вдруг ошибся Марципанович в догадках своих.

Да и жрать больно охота, а день, как назло, к закату собрался катиться. В лесу глухом да на голой земле недолго и простатит хапнуть, а от старцев слыхал он, что болячка та больно неприятная. «Неужто память возвращается? — подумал он. — Вот, досада, нет, чтоб дорогу домой вспомнить, про болячки вспоминается».

— Пойду-ка я по тропиночке, что меж кустов да ёлок проглядывает еле-еле, — решил он вслух. — Авось не зверюга зубастая протоптала, а кто поприятнее.

И пошагал Козинак по тропинке неприметной. Глядит по сторонам в оба — ни малейшего намёка на людей. Уж к сумеркам совсем день докатился, солнышко красное за ели высокие последними лучами цепляется, а лес всё гуще становится, чернее, будто стены вокруг смыкаются.

— Ну и дуралей я везучий наоборот, — проворчал Марципанович, спотыкаясь о корягу. — По ходу, не ту дорожку выбрал.

Глядит, а между ёлками что-то белое мерещится, словно облако к земле прижалось. «Ну, точно какая-то зараза, — подумал он, — и не посмотреть, что там, никак нельзя: любопытство вверх берёт». Подкрался Марципанович, за ёлками толстыми прячась, выглядывает.

Что за чудо расчудесное? Печь русская, белёная, посреди леса стоит, а из трубы дым валит, да такой духовитый, что желудок у Козинака чуть вперёд хозяина к печке не прискакал. Пахло томлёным мясом, лавровым листом и печным теплом.

Секунды не прошло, как уж рука к заслонке потянулась. От печки так жаром и пышет, щёки румянит.

— Жаркое телячье иль щи? — размечтался Марципанович, сглатывая слюну. — А мне бы и то, и то подошло...

Дёрнул заслонку. А внутри чугунок шкварчит, да так благоухает — запах для голодного мужика покруче всяких парфюмов заморских будет... мясцом да картошечкой.

Стал Козинак ухват искать, чтоб чугунок из печи вынуть. Туда-сюда глянул — нет ухвата.

— Да что за незадача! — ворчит. — Авось за печку упал.

Сунул нос за печку — и чуть кондратий его не хватил. Вместо ухвата сидит за печкой старичок, глазюки топорщит злые такие, из бороды косматой торчат и нос картошкой. Сам маленький, росточком в два кота, не больше, но вид грозный.

— Ты что же это, мил человек, на мой ужин покушаешься, у хозяина, не спросив? — проскрипел старичок, сверкнув глазом. — Управы нет на нахлебников! Вот я тебя сейчас ухватом поподчую!

— Да ты что, дедушка! — попятился Козинак. — Я же хозяина и искал. Всё вокруг излазил. А ты чего спрятался-то?

— А кто ж тебя, ирода, знает, зачем ты пришёл? — ответил дед, вылезая из-за печи и отряхивая с бороды золу. — Может, не с добром? Когда солнце за горизонт падает, добрых гостей вряд ли занесёт. А ты какой — добрый аль злой?

— Добрый, дедушка, добрый! — закивал Марципанович.

— Ну, раз добрый, присаживайся да рассказывай: куда путь держишь, откуда топаешь и за какой надобностью поздним вечером по лесу бродишь.

Присел Марципанович на чурбачок берёзовый, да и поведал старику всё, что вспомнил. Слушал дед молодца, лицо вроде и злое, а глаза подобрели, лучики морщинок к вискам побежали.

— Ладно, давай ужинать, — махнул рукой старичок. — А то, как брюхо твоё урчит — ажно мне страшно становится. Подкати-ка чурбачок к столу. А то я гостей не звал, посадочных мест только одно.

Смотрит Козинак — стол у ели пушистой стоит. На столе лампадка мерцает тёплым огоньком, а на полотенце, петухами красными вышитом, каравай чёрный дымится, коркой хрустящей блестит.

— Помру, дедушка, от голода сейчас! — взмолился Марципанович. — Я и вспомнить не могу, когда последний раз что-то в рот попадало.

— Да несу уже, нетерпеливый какой!

Сели трапезничать. У старика и ложки под его размер — маленькие, на чайные похожи. Старик одну ложку в рот отправит, а Марципанович — десять, только треск за ушами стоит.

— Ну и троглодит! — покачал головой дед. — Такого не прокормишь. Правда, кормилица? — и он с улыбкой печке подмигнул.

Печка в ответ огнём пыхнула весело, словно согласилась.

— Чайку ещё, на малинке лесной, небось хочешь? — ехидно спросил старик, щурясь.

— Не откажусь.

— Иди сам да налей. И мне не забудь. У печки найдёшь, не ошибёшься.

Пока наш герой чай готовил, в котелке воду грел да в заварник травы душистые кидал, дед жаркое доел, ложку о полу рубахи вытер, каравай в полотенце завернул и достал откуда-то корзинку с баранками румяными.

— Ну, а теперь погутарим, — сказал старик, отдуваясь и поглаживая бороду. — На сытый живот и разговор бойче пойдёт. Вижу я: ты, милый друг, дорогу к людям ищешь. Дам я тебе три совета. Но взамен возьму с тебя слово. Если не послушаешь меня и сделаешь наоборот, то отдашь мне самое дорогое. А от меня не спрятаться: если ослушаешься, я тебя даже за краем земли найду. Согласен?

Что делать оставалось Козинаку Марципановичу? Согласился. Ударили по рукам. Ладошка у деда маленькая, сухая, но хватка железная.

Старик и говорит:

— Первое. Утром, как солнце позолотит верхушку самой высокой сосны, раздевайся до исподнего и лезь на ту сосну. Только смотри на саму маковку. Поздароваешся с Солнцем-Батюшкой и попросишь благословения найти дорогу домой. И если солнце подмигнёт тебе — только не прозевай, — то ты ему в ответ три раза поклонись.

— Второе. Что Баба-Клюка тебе дала, зазря не трать. Крепко подумай. А белый в крапинку храни до последнего. Он самый-самый. Я б на её месте тебе камешек этот не дал, но, видно, ты ей приглянулся. Баба есть баба: на кудри да на молодость твою купилась. Но что с неё взять? Дура.

— Ну и третий совет. Встретишь ты на пути своём Лихо Лесное. Ох и вредное, да мерзкое то Лихо. Вот с ним-то будь поаккуратнее. Попросит оно тебя загадки ему загадать. Тут красотой взять не получится, только умом да хитростью.

Есть у тебя ум-то?
А то я что-то не разглядел.

И вот если всё, что придумаешь, оно отгадает, то задай ему вопрос про сапоги. Почему ты без них проснулся и что они на берёзе делали.

— А как же я узнаю, правильно ли Лихо Лесное ответит, если я сам ответа не знаю? — растерянно спросил Козинак.

— А вот и думай в дороге над ответом, что тебе ещё делать? — усмехнулся старик, хитро сощурившись. — А теперь давай-ка спать ложиться, а то за полночь уже. Не будем нечисть разговорами привлекать, она у нас больно любопытная.

Улеглись спать. Козинак на полати залез, а дед за печку шмыгнул. Лежит Марципанович на полатях, на звёзды сквозь ели раскидистые таращится, а сон никак не идёт. Думу думает горькую: как он в передрягу такую попал, за что страдает? Где-то вдалеке ухнул протяжно филин. А из-за печки храп доносится — дед спит сном далеко не стариковским, будто кузнечные меха работают.

«Утро вечера мудренее», — подумал Марципанович, закрывая глаза. И с этой мыслью провалился в сон — тёмный и глубокий, как вода в том самом озере.
Всю ночь спал Марципанович неспокойно, ворочался с боку на бок, хоть и был в уюте под одеялом пуховым, согретый ровным, ласковым теплом печи-матушки. Снились ему сны странные, жуткие, от которых мороз по коже пробегал и волосы на загривке дыбом вставали, но в памяти те сны не остались — только ощущение беды неминучей, надвигающейся, словно грозовая туча.

Но один сон всё ж запомнился молодцу крепко, будто и не сон то был вовсе, а то ли игра воображения больного, то ли явь горькая.

Приснилось Козинаку, будто пробирается он по лесу мрачному, непролазному. И уж больно нужно ему пройти, да сплелись деревья стволами узловатыми да ветками корявыми в стену непроходимую, частую. Ломает Марципанович сучья с треском, пригибает к земле сырой стволы, что потоньше. Весь исцарапался в кровь, рубаху в клочья изодрал, лицо паутиной облепило.

А под ногами слизь болотная чавкает, хлюпает, всё в сапоги к нему норовит забраться, холодными щупальцами за голенища цепляется, совсем как живая, тварь подколодная.

И вышел он наконец к гранитной скале отвесной, высоты немалой. Да такой, что верхушка её в тучах чёрных, косматых прячется, и не видно — то ли небо там, то ли край света. А у самого подножия скалы — колодец без ворота, не по-русски, не по-людски сложенный. Сработан тот колодец не из брёвен сосновых, а из камня дикого, что из скалы самой, будто слёзы каменные, выпали. Зарос колодец мхом седым да поганками бледными, ядовитыми. Только ведро, что у сруба стояло, было прям как новое — блестит оцинкованным боком, верёвка старая пеньковая аккуратной бухтой лежит.

И так Марципановичу пить захотелось — смертно, до рези в горле. Понимает молодец головой, что не стоит из этого колодца пить, что быть беде неминучей, да не удержался. Схватил ведро и в колодец бросил. Верёвка в руках старая, трухлявая, а ведро новое, тяжелое. Знак, не иначе. «Что-то не так», — промелькнула мысль, да только жажда была такая, словно углей жарких в брюхо кинули да кочергой там ворошат.

«Эх, была не была! — подумал он с отчаянием. — Помру от дизентерии лютой, так мне, дураку, и надо. Не слушал в своё время старших, всё наперекосяк делал. Помру — не заплачет никто, всё равно никого не помню. Клюка только разве что всплакнёт по старой памяти. Старик-печник говорил, что вроде запала она на меня… Вспомнил! Она ж, родимая, мне камушки волшебные дала, авось пригодятся».

Сунул Козинак руку за пазуху, стал шурудить, искать. Да куда ж они завалились-то? За подкладку, что ли? Ищет, ищет, извернулся весь, как червь дождевой на крючке, никак найти не может.

А брюхо, еще пуще огнем горит. «Что ж я съел-то такого? Всё вроде свежее было, или дед меня отравить решил? Или жука какого навозного, пока через бурелом лез, ненароком проглотил?»

— Да вот же! Один нашёлся! — вскрикнул от радости Козинак, нащупав в самом низу нательной рубахи гладкий, как большая горошина, камешек.

Достал. Глянул. Ну так и думал. Чёрный.

Набрал он воды студёной из колодца, да и плюхнул туда камушек, что Баба-Клюка дала. Забурлила вода, мутью пошла, поднялся от неё запах зловонный, серный, будто сотня нечистых разом выдохнула. И в миг очистилась вода, стала прозрачной да светлой, как слеза младенца, как в самом чистом роднике. Чудеса, да и только.

Поднёс Марципанович ведро к губам, чтоб испить, глянул вниз — да так и застыл, чуть ведро из рук не выронил. Увидел он в отражении на глади водной не своё лицо молодецкое, а смотрел оттуда старик косматый, суровый, с белой бородой до пояса. И губами тот старик шевелит, только голос идёт не от отражения, а прямо в голове у Козинака гулким эхом раздаётся.

— Я, — говорит старик голосом, похожим на шум ветра в печной трубе, — забрал память у тебя не просто так, по глупости твоей да из-за тщеславия горького. Загубил ты душу красавицы словом недобрым. Но есть ещё у тебя один шанс всё исправить и душу её исцелить. Только придётся тебе самое дорогое отдать.

— Да вы сговорились, что ли?! — не выдержал Марципанович, аж плюнул с досады в сторону. — Старик один уже взял с меня слово: «самое дорогое отдай». Теперь ты туда же! Я вам что, Кащей Бессмертный или принц Персидский? У меня окромя портков, да и те в здешних зарослях подраны, и нет ничего. А ну меч ещё! Но вам-то, братья-пенсионеры, меч мой булатный на что? Картошку чистить?!

— Ну вас, вымогателей!..

И хотел уж Козинак ведро бросить оземь да уйти прочь, но взглянул напоследок в воду — а там дивчина в сарафане алом, глазу не оторвать, красы неземной, неописуемой. Стоит та дивчина на берегу озера с чёрной водой, ветер косы ей русые треплет. И в глазах её — тоска смертная.

— Да и куда ж ты собралась, дура-девка?! — неожиданно для самого себя заорал Марципанович диким голосом. — Неужели топиться?!

Заметались вдруг мысли неясные в голове у молодца. И вспомнил он, словно молния в темноте сверкнула, как обидел девицу недобрым, гордым словом, как посмеялся над ней зло, крикнув вослед, что недостойна она, дочь кузнеца простого, сына дворянского любить.

«Да я-то что ж, и вправду сын дворянский, что ли?» — горестно подумал он.

И вдруг снова появилось в воде лицо старика, но уже подёрнутое рябью.

— Я тебе всё сказал, — прогудел голос. — Понимай как хочешь.
Трансляция завершена.

Исчез лик, только рябь по воде кругами пошла, и стало в ведре темно.

И так стыдно, так тошно стало Козинаку, хоть сквозь землю провались. «Напьюсь — помру, — решил он с горькой обидой на самого себя. — Да и ладно».

Испил он из ведра. Вода студёная, аж зубы ломит, но сладкая чуток, как родниковая на Пасху. Улёгся Марципанович прямо на траву сырую, руки на груди сложил, помирать собрался. Закрыл глаза, ждёт костлявую, а смерти всё нет и нет.

Открывает глаза — а над ним уж солнышко ясное ночь прогоняет, лучами тёплыми по лицу гладит. А сам он, как ни в чём не, бывало, на печке тёплой под одеялом лоскутным лежит. И пахнет гречневой кашей с маслицем, а рядом кот мурлычет.
Доброе утро, лежебока, — негромко молвил старик, подкидывая в печь берёзовых дровишек. Те весело затрещали, пуская по округе сухой, ласковый жар. — Мухи уж на обед слетаются, роса в поле высохла, а ты всё нежишься, бока проминаешь.

Он покосился на печь, откуда слышалось сонное ворчание.

— Али что худое снилось? Кричал во сне, ворочался, ровно медведь в берлоге.

С печи свесилась взлохмаченная голова Козинака. Вздохнул он тяжко, сползая с печи.

— Ох, дедушка, и не говори, — молвил он, хлопая глазами. — Слезая с полатей — одно горе. А снилось такое… то ли сон, то ли явь, уж и не пойму. Ты прости, старик, коли спать не давал. Пора мне. Домой надобно. Правда, куда идти и зачем — ума не приложу, но сердце птицей из груди рвётся, в дорогу зовёт. Пойду. Благодарствую за гостеприимство.

Сунул Марципанович босые ноги в сапоги, прихватил меч свой верный, поклонился старику в пояс.

— А покушать на дорожку не хочешь? — хитро прищурился дед. — С пылу с жару.

— Пойду, дедушка. Нужно мне, — мотнул головой молодец.

— Ну, раз решил — отговаривать не буду, — развёл руками старик. — Но помни советы мои, я их тебе не зря давал. А главное знай: на острове Бурьяне ты неспроста очутился.

Поклонился молодец и старику, и печке-матушке, что бока ему грела, да и зашагал по узкой тропке, на которую дед сухонькой рукой указал. Уж почти скрылась печка за частыми кустами да колючими елями, как услышал он сквозь птичий гомон слова, тающие в воздухе, словно утренний туман:

— Помни, Козинак… Не просто так… Не просто… Ты на остров попал... Не забывай об этом.

«Да помню, хрен забудешь», — подумал молодец, нахмурив брови, и шагу прибавил.

Идёт он час, идёт другой. Солнце над головой встало, припекает не по-детски, по-взрослому жжёт макушку. Тропинка вьётся, что лента алая в девичьей косе. Жара такая, что воздух дрожит, будто кисель.

«Да что ж за дела такие, — мучил себя мыслью Козинак, вытирая пот со лба, — то клин, то палка. Не остров, а сущее наказание!»

Глядь — а по лужку ручей звенит, студёный, прозрачный. Бежит по камушкам, на солнце брильянтами переливается, так и манит усталого путника.

«Испью хоть водицы студёной, — обрадовался Марципанович. — Жаль, от кашки с маслицем отказался. Ну, дурак — он дурак и есть, чего уж теперь. Предлагали ведь по-хорошему… Надо ж было выпендриться».

Встал он на одно колено, пригоршней зачерпнул, да пока ко рту нёс — вода меж пальцев обратно в ручей убежала. Незадача. Положил меч на траву. Двумя руками черпанул — и снова мимо рта. Вода будто живая, ускользает.

«Самый что ни на есть дворянский рукожоп, — обругал сам себя Козинак. — Нет бы маменьке с папенькой мне дело какое ремесленное привить, так нет — клависин… И что мне с этим умением теперь, скажите на милость, делать? И какого нечистого я про клависин сейчас вспомнил?»

Не стал он больше экспериментов ставить с ладонями. Встал на четвереньки, словно зверь лесной, попу выпятил и губами к воде потянулся. А ручей возьми, да и обмелей в тот же миг. Чертовщина, не иначе. Только с пятой попытки удалось ему наконец испить воды ледяной.

Встал Козинак, аж в голове закружилось — не то от жары, не то от воды. Поднял меч и потопал дальше, чертыхаясь и спотыкаясь о корни.

Идёт, по сторонам глазами крутит и всё в толк взять не может: вроде всё как должно быть, а будто не так. Вот горлица лесная в мышиную нору залезла, только хвост снаружи дрожит. На сосне в вороньем гнезде заяц сидит, ушами водит. А уж как увидел молодец, что по небу сизому волки клином на юг полетели, так и встал как вкопанный.

«Я с ума схожу, — прошептал он пересохшими губами. — Пора на лечение в Пятигорск, точно».

Не может такого быть, но глаз ведь не обманешь, и солнце ещё высоко. Тряхнул Марципанович головой. «Напекло, может… А жрать охота — мочи нет».

Глядь — у края болота вроде малинник алеет. Пробрался он поближе, а на кустах, шипы растопырив, вместо ягод рыбка вяленая на веточках висит, на ветру покачивается.

«Точно перегрелся», — подумал Козинак, набивая карманы вяленой плотвой.

— Слава Творцу, дальше тропинка в ельник ныряет, остыну, — успокоил он сам себя. — Авось всё нормализуется.

Но путь по чаще лесной легче не стал. То там, то тут странные вещи мерещились молодцу. Может, от голода у него игры разума начались? Рыбка вяленая — баловство одно, брюхо пустое, а пить снова хочется, да так, что язык к нёбу прилипает.

Неожиданно из-за мохнатых ёлок изба вынырнула знакомая, на курьих ногах. «Да быть не может! — ахнул Козинак. — Баба-Клюка! Я что, тропку перепутал?»

А Клюка уж в дверях стоит, подбоченившись, клюкой по ступеньке постукивает.

— Заходи, чего стоишь, как не родной? Глазами зыркаешь, будто лешего увидал. У меня изба-то на курьих ногах: где хочу, там и паркуюсь! И щи с крапивой да с петушиными гребешками поспели.

Залез молодец в избу. Глядит — а за накрытым столом сидит… не пойми что. Вроде мужичок, а вроде и шерсти немытой клок большой, глазищами хлопает разноцветными.

— Знакомься, — указала бабка на гостя. — Ряха это.
Ряха, а это кавалер мой нынешний — Козинак. Я думаю, милок, ты не против, что я тебя так кличу?
И улыбнулась беззубым ртом Клюка.

— Да называй как хочешь, бабуль, лишь бы покушать, — взмолился Марципанович, усаживаясь на лавку.

— А он кто вообще? — шёпотом спросил Козинак, косясь на бесформенного соседа.

— Ряха — дух Бардака, — пояснила бабка, помешивая щи. — Где он появляется, там и вещи с мест сходят, всё кувырком становится, али правда на ложь похожа, а ложь на правду. Но ежели ты ему приглянулся — он в помощи не откажет. От любого врага защитит, так голову супостату заморочит, что ты из любой передряги победителем выйдешь. Я тебе его в помощь призвала. Ты только не серчай на него за то, что с тобой сегодня приключилось. Ряха не со зла, шалить любит. Что взять, натура такая. Не соскучишься с ним, зуб даю. Не смотри, что последний. Кстати, с тебя камушек мой волшебный, что в сапоге прячешь, а я тебе — Ряху. По рукам?

— Возьму, коли так, — вздохнул Козинак, понимая, что, если уж бабе - Клюке, что в голову взбрело — не отвертишься.

«А мне это "не пойми что" может и сгодится куда, — утешал он себя мыслью, уплетая щи. — Мне ведь ещё с Лихом Лесным встречаться. Вот пусть Ряха с ним и разбирается, а я в сторонке руководить буду».

Пока щи хлебали да пирогами заедали, Ряха молча сидел, только ложкой сверкал. Но как стали в путь-дорогу собираться, он вдруг и говорит голосом скрипучим, словно немазанная телега:

— Камушек-то волшебный хозяйке за меня отдай. Помнишь, обещал?

«У него ещё и память хорошая», — вздохнул про себя Марципанович, уже успевший пожалеть о том, что согласился.

— Возвращаю. Раз надобность есть, — буркнул он, протягивая черный круглый камень старухе.

Попрощался он с бабой - Клюкой, поклонился, поблагодарил за угощение и в путь двинулся. Сзади Ряха семенит, ножками сучит.

А Марципанович его подгоняет:

— Давай быстрей, не отставай! Я тебя ждать не буду, домой пора! И без того дел невпроворот!

— Не остров, а лабиринт какой-то проклятущий, — ворчал Козинак, ускоряя шаг и глядя, как солнце за верхушки сосен цепляется.
Путь всё длился да петлял. Козинак и сам не заметил, как с головой в свои думы ушёл. Воспоминания, словно цветные лубки на ярмарке, вспыхивали одно за другим, унося его в родную сторону. Вот он видит свой дом — крепкий, с наличниками резными, будто кружево. А за столом, в саду, что благоухает белой яблоней, сидят матушка с батюшкой. Пьют чай из медного самовара пузатого, бубликами да баранками по бокам увешанного. Улыбаются они светло и рукой машут — будто ему, Козинаку. Но сердце подсказывало: то не явь, то лишь память душу греет. Смахнул молодец украдкой горькую слезу, а перед глазами уже новый образ плывёт, будто в дрёме.

Берег озёрный, гладь серебрится, и стоит у воды девица в сарафане алом, как зорька утренняя. Только теперь от той картинки иные чувства пошли: не гордость колючая и не презрение холодное, а трепет — будто бабочки в животе крыльями бьют. Видит он, как поправляет она непослушную прядь русую, как косу девичью плетёт да ленту алую вплетает заботливо. И такая тоска Козинака взяла, такая истома до дрожи в коленях, что захотелось ему тут же обнять её, прижать к груди и вдыхать аромат её волос — а пахнут они спелыми вишнями да травой луговой, скошенной на закате.

И вновь сменилось видение. Глянул на него из тёмной воды колодца, что у отвесной скалы, старик седобородый — как отражение его собственной совести. И будто наяву услышал он те слова, что бросил девице в сердцах — горделивые да обидные.

«Как же я мог, болван? — стукнуло в висках. — Ведь люблю же её пуще жизни! Мне домой надобно, немедля. Всё исправить, в ноги поклониться…»

— Эй, ты чего, Марципанович, уснул на ходу, что ль? — проскрипел за спиной голос, словно несмазанное колесо. — Али лунатишь?

Вздрогнул Козинак, очнулся от наваждения. Огляделся по сторонам. Лес вокруг стоял редкий, прозрачный, холмы горбились, поросшие ивняком, и где-то рядом словно вода шумела — не грозно, а убаюкивающе.
Невыносима чесалась спина, словно орда блох носилась туда-сюда, топая миллионами маленьких ножек. Ряху попросить почесать Козинак не решился. «Домой, в баньку! Нагулялся я без гигиены по самые кокошечки. Так не долго и лишай какой поймать по лесам шастая».

— Где это мы? — спросил Марципанович у Ряхи, что топтался рядом и шумно дышал.

— У Сон-реки, — отозвался попутчик, поёжившись. — Тут вот какая загвоздка вышла. Надобно нам на тот берег, да только реку эту ни вброд не перейти, ни птицей не перелететь. А у единственного моста караулит Лихо Лесное. Охраняет он мост не просто так — бережёт он тайны острова Бурьяна. И не приведи господь, коли осерчает — заставит тебя память сон-травой отбить. А ты, мил человек, и не ведаешь, что меж этих берегов не водица журчит, а Сон-трава струится. Коснёшься её — и станет в голове твоей чистый лист, ни крошечки воспоминаний. Будешь как младенец несмышлёный, жизнь с нуля начинать. Готов ли ты к такой доле? Или пойдём удачу пытать, авось пропустит нас Лихо Лесное и жизнь твоя при тебе останется?

Задумался Козинак. Вот оно, значит, какое испытание.
«Живым остаться, да прежней жизни лишиться? Или... живым остаться, да к родным воротиться, к зазнобушке своей ненаглядной? Прощения у ней вымолить, семью создать, детушек народить, хозяйство справить. Дело какое ни есть завести. Да, я ж на клавесине могу для купцов заезжих играть, петь звонко, плясать лихо — не пропадём!»

Повернулся Марципанович к попутчику и молвил тихо, но твёрдо:
— Идём к Лиху. Была не была. Раз другого пути нет, пойду на поклон. Может, и ты, Ряха, чем подсобишь? Не просто ж так со мной тащишься.

— Ну, раз решился — твоё право, — кивнул Ряха, хитро блеснув глазом. — Я, как обещал, помогу. Только пойдём поутру. На рассвете Лихо Лесное подобрее да покладистее бывает, нам шансу больше. Заодно и сделаем, как дед-печник советовал: дорогу верную у солнышка-батюшки спросим. Готов на заре на самую высокую ель в исподнем лезть? — подмигнул Ряха.

— Готов, куда ж я денусь, — вздохнул Козинак.

Разбили путники лагерь у трёх сосен. Козинак валежнику насобирал, огонь развёл знатный. Ряха, откуда ни возьмись, достал краюху каравая румяного да грибов охапку собрал. Сварили похлёбку наваристую, поужинали. А после улеглись на еловый лапник, что Ряха пушистым ковром накидал. Провалился Марципанович в сон, как в чёрное озеро, глубоко и бездонно. И снились ему поля пшеничные, золотом налитые, девица в алом сарафане, да дым над трубой дома родного.

Утром, едва солнышко край золотой из-за горизонта показало, разделся Козинак до исподнего да полез на самую макушку могучей ели. Сделал всё, как дед-печник велел. А вниз спускаясь, чуть было не сорвался — хорошо, сук крепкий попался. Но молодец и этому не удивился: с везучестью у Марципановича с детства не задалось. Зато с верхушки он такое узрел, что дух захватило! Увидел он совсем недалече озеро чёрное, гладкое как зеркало, а у берега ладья с парусами расписными. Да так ясно всё виделось, что даже показалось за утренней дымкой — берег родной мелькнул с маковками той самой церквушки, где его малого крестили.

Спустился, перекусил с Ряхой вяленой плотвой, что по карманам Козинака распихана была, да остатками краюхи, и двинулись они к мосту.

У моста сидело Лихо Лесное. Огромное, страшное, лохматое, будто копна сена, ручищи — что наковальни кузнечные. У ног дубина лежала толщиной со ствол столетней сосны. Вид грозный, аж боязно смотреть.

— Ты, молодец, к нему иди, — зашептал Ряха, прячась за спину Козинака, — а я за тобой постою да подсказывать буду. Только виду не кажи, что боишься, не то он осерчает и мигом дубиной тебя в блин тонкий раскатает.

Увидел Козинака Лихо Лесное — глазища кровью налились, ноздри раздулись. А Марципанович не оробел. Поздоровался почтительно, в пояс поклонился.

— Дозволь, хозяин моста, слово молвить, — начал Козинак. — Разреши мне на ту сторону перейти. Я тебя повеселю, ибо скучно, поди, тебе одному на берегу сидеть? Хочешь, загадку загадаю? Отгадаешь — убьёшь меня или в Сон-траву бросишь. А не отгадаешь — разрешишь по мосту пройти. Согласен?

Нахмурился Лихо Лесное, аж туча на небо набежала. Подумал-подумал, бровями лохматыми повёл, но кивнул одобрительно.

— Ну, слушай мою загадку, — начал Козинак. — Кто на тебя из колодца, что у скалы гранитной, глядит, но сам не человек?

— Моё отражение, — выдохнул Лихо басом, аж листья с деревьев посыпались.

— А вот и неправильно! — осмелел Козинак. — Водяной это. Ну что, я пойду?

Лихо аж зарычал от досады:
— Давай ещё!

— Хорошо. Тогда ответь: почему я, очнувшись на берегу острова Бурьяна, без сапог оказался?

Думал Лихо, думал, аж пар из ушей пошёл. Время неведомо сколько текло. Наконец мотнул косматой головой, словно медведь, и рявкнул:
— Не знаю!

— А вот почему! — вдруг из-за спины Козинака, словно чертёнок из табакерки, выскочил Ряха,
— Я пошутил! — и ну скакать по Лиху Лесному, как белка по ёлке.

Заревело Лихо, закрутилось на месте, хочет юркого Ряху поймать, а тот ловко уворачивается, по плечам да по спине прыгает. И кричит пронзительно:
— Беги, Марципанович! Беги, не оглядывайся! Я его удержу!

Понёсся Козинак по мосту резвее ветра. Доски под ногами гнутся, перила шатаются, а он бежит, сердце в груди колотится. В один миг на другом берегу очутился. Правда опять сапоги потерял.

Стоит, еле отдышался. Расправил плечи, оглянулся на тот берег и крикнул что было мочи:
— Спасибо тебе, Ряха, за подмогу! Век тебя помнить буду добрым словом! И тебе спасибо, Лихо Лесное! Хороший ты, только одинокий шибко. Тебе бы семью, да детишек малых — вмиг подобреешь!

И побежал Марципанович прочь, к озеру чёрному, назад ни разу не оглянулся.
А я домой…


Босиком-то идти быстро не получалось: то на острый камень наступит молодец, то о корягу запнётся. Но то и дело Марципанович проваливался не столько в лесные рытвины, сколько в анализ сложившейся ситуации. Всё никак в толк взять не мог Козинак: как так выходит? Сидя на высокой ели, откуда он озеро увидал, берег с ладьёй расписной казался совсем рядом — рукой подать. А вот уж полдня минуло, и хоть шагал он шагом прогулочным, чуял, что путь к заветному берегу ещё долог. Чудеса, да и только! То ли глазомер подвёл Марципановича, то ли обманчивая перспектива сыграла злую шутку, то ли остров чудной снова шалит.

«Как же хочется домой попасть», — вздыхал Козинак.

Радовало его одно: тропинка становилась всё шире да глаже. И по краям её, будто подсказки верного пути, знаки виднелись. Вот платочек синенький, на берёзке повязан. Чуть дальше прошёл — лавочка резная стоит, спинка у неё в виде двух сплетённых лебедей, словно кого-то дожидается. А ещё дальше камень точёный виднеется, гладкий, на солнце поблёскивает.

«Дойду до камня — передохну, — решил Марципанович, вытирая босые ноги о траву. — Мне б Бабу-Клюку сюда с её избушкой самоходной. Избушка шустрая, с комфортом до места нужного доставила бы в момент. А может, и обувку какую у Клюки выцыганил бы, а то босиком неприятненько».

Долго ли, коротко ли, но вот и камень чудной совсем рядом оказался. Да только не камень — это вовсе, а целый монумент! Формой — как яйцо куриное, огромное, высотой аршин семь, не меньше. И весь исцарапанный письменами, рунами ведовскими. И не простые те письмена, к коим путники привычные, вроде: «Здесь был Вася» или «Дуня плюс Ванька равно любовь», или ещё чего похлеще, в виде рисунков похабных. Нет, тут резы древние, глубокие, словно сама природа их вырезала, а внутри линий слабый золотистый свет пульсирует.

Стал Козинак вокруг камня ходить, письмена магические разбирать. А начертано на камне было немало: как на острове Буяне себя вести, что можно, что нельзя и какие наказания за деяния, закону противоречащие, положены. Словом, целая инструкция для неразумных гостей. Но одна сносочка, что под широким листом лопуха у подножия камня спряталась, особенно заинтересовала молодца. Гласила она:

«Встретив Птицу Гамаюн, можно все тайны мироздания постичь и ответы найти на все вопросы. Да только избранным показывается она. А призвать её можно, лишь имея помыслы чистые да душу светлую, незамутнённую».

«Хотелось бы на все вопросы найти ответы, — подумалось Марципановичу, почёсывая затылок. — Да где сыщешь ту Гамаюн? Так и останусь в неведении».

А усталость от событий дня уже давала о себе знать. Ноги гудели, глаза от жары пот заливал.

«Прилягу-ка я, отдохну чуток в тенёчке, — решил Козинак. — Солнышко нынче припекает так, что кабы опять голову не напекло. Хотя давеча я не от солнышка чуть умом не тронулся, а из-за ряхиных проделок. Ну да бережёного бог бережёт».

Прилёг Марципанович у подножия камня, в мягкую траву, в густую прохладную тень, да и задремал незаметно. Сколько спал — неведомо. Вдруг слышит сквозь сон: хлопанье крыльев, да не голубиное, нежное, а мощное, шумное, не меньше лебединого. Открыл глаза, но не шевелится, дыхание затаил. Смотрит — а на самую верхушку камня, опускается Птица-Девица. Оперение её огнём горит, переливается алым и золотым, каждое пёрышко — словно язычок пламени. Хвост длинный, струящийся, почти до самой земли достаёт, по траве волочится.

И так захотелось Марципановичу тронуть этот дивный хвост, погладить перья жаркие. Только руку он протянул, как вдруг вспыхнуло всё вокруг светом радужным, ярким до рези в глазах. На секунду зрения молодец лишился, а когда прозрел — услышал он пение, нежное и сладкое, словно мёд липовый льётся в самое сердце. И почувствовал Козинак, как стало его вверх поднимать, всё выше и выше, а по телу тепло разливается.

«Умер я, что ли?» — мелькнула мысль.

Открыл глаза — а он уже выше камня воспарил! На самой макушке каменного яйца, гнездо виднеется, свитое из веток серебристых да пуха небесного, вроде тех, что аисты вьют. А в гнезде — Гамаюн, ослепительной красоты Птица-Девица с лицом девичьим, кротким и мудрым, крылья широко расправила, и от них свет льётся неземной.

— Красота-то какая… — неожиданно для себя вслух выдохнул Марципанович.

И вдруг замолкла Гамаюн, оборвала свою песнь. В тот же миг исчезла невидимая сила, что держала молодца в воздухе, и стал он падать с небес мешком, беспомощно кувыркаясь. Но Птица Дивная, не дав ему разбиться, поймала Козинака, обняв жаркими крыльями, и положила бережно, словно птенца неразумного, в своё серебристое гнездо.

Пропал дар речи у Марципановича. Стоит он в гнезде, рот открывает, словно рыба, выброшенная на берег, а сказать ничего не может — только ресницами хлопает да на красоту неземную глядит. А когда перевёл дух и сердце в груди угомонилось, поклонился он Прекрасной Гамаюн в пояс, едва из гнезда не вывалившись.

— Благодарствую, Птица Дивная, за спасение моё, — вымолвил он наконец голосом дрожащим.

Улыбнулась Дева Дивная улыбкой кроткой, озарившей всё вокруг, и молвила голосом, подобным перезвону серебряных колокольчиков:

— Знаю я, Козинак, что не по случайной случайности попал ты на остров Буян. И ждёт тебя жизнь счастливая по возвращению в дом родной, полная чаша и покой на сердце. Но должен ты запомнить крепко-накрепко: ни одна живая душа не должна узнать о том, что с тобой здесь приключилось. Ни словом не обмолвись, ни взглядом не выдай. И даже если совсем не будет мочи терпеть — молчи, стисни зубы и молчи. Ибо если проговоришься хоть единой живой душе — исчезнет остров Бурьян навеки, и все, кто помогал тебе в пути, канут в небытие. И волшебства мир лишится. А без чудес станет он серым и пресным, как постный день. Пропадёт у людей вера в невозможное, а человек без веры — что дерево без корней, всё равно что мёртвый.

Она склонила голову набок, и в глазах её блеснула печаль.

— Но, а сейчас пора тебе, добрый молодец. Отчалит скоро ладья расписная от берега в родные края, и, если опоздаешь — век здесь куковать будешь. Поторопись. И босиком больше не ходи — поранишься.

— Благодарствую за научение, Птица Дивная, — снова поклонился Марципанович. — Век твои слова помнить буду, никому не выдам тайны великой. Пойду я. Только вот как спуститься-то? Высоковато будет, ежели самому прыгать.

Улыбнулась Птица-Дева, и в улыбке той было столько тепла и света, что у Козинака на душе разом полегчало. Запела она снова песнь прекрасную, и звуки те словно мягкие ладони подхватили молодца под руки. Воспарил Козинак над гнездом и, как пёрышко лёгкое, плавно закружился в воздухе, опускаясь на травку зелёную, мягкую.

Коснулся он земли босыми пятками, и в тот же миг смолкла песня. Вскинул он голову — а на камне уж нет Гамаюн. Только лёгкое сияние в воздухе тает как искорки от ночного костра.

Прихватил свой верный меч Марципанович, что на траве все время лежал и поспешил к берегу, пока ладья не уплыла.

Идёт скорым шагом, а сам головой крутит, удивляется: как это он сумел гравитацию земную победить? На высокий камень без рук и верёвок подняться да так же плавно спуститься? То ли чудо небывалое, то ли физика. Но думать долго некогда было — впереди, за соснами, уж вода блеснула, и парус, словно крыло чайки, на ветру затрепетал.
Козинак торопился. Невероятная тоска тянула домой — так тянется подсолнух к солнцу, так спешит река к морю. День клонился к закату, и длинные тени от сосен словно указывали путь. Ещё чуть-чуть — и он сядет в ладью, и понесёт его попутный ветер к родному берегу, к семье, к милому порогу. Попросит он прощения у любимой, упадёт в ноги, и если простит она его, если скажет заветное «Да» — сыграют они свадьбу весёлую, и заживёт Козинак счастливой мирской жизнью, богоугодной и ладной.

Вот уж слышит Марципанович плеск волн о берег, и доносит ветерок пока ещё неразборчивые, но живые голоса людей. И душа его летит быстрее тела — туда, к воде, к спасению. Так бы и побежал Козинак сломя голову, да ноги-то босые. «А Гамаюн предупреждала: не поранься», — одёрнул он сам себя и сбавил шаг.

Привела тропинка молодца на поляну лесную. Усыпана поляна цветами дивными, невиданными — колышутся они под ветром, словно живое море. Играет ветер с головками цветов, окрашенных во все оттенки синего: от нежного аквамаринового, до густого небесно-голубого, что в самый ясный полдень над головой сияет. Замер Козинак, залюбовался картиной, глазу и сердцу приятной. Солнце, что за ели уже наполовину спряталось, играет лучами с цветочными волнами, и от этой красоты мурашки побежали по спине Марципановича, слонами затопали. Так загляделся он, что не заметил приближающихся тяжёлых шагов за спиной.

— Ну что ж ты, милок, всё босиком бегаешь? Опять обувку потерял, бедолага?

Вздрогнул Козинак, обернулся резко — а за спиной, прямо на цветочном ковре, стоит Избушка на курьих ногах. Лапами переступает, землю роет от нетерпения. А в дверях сама Баба-Клюка стоит, улыбается во весь свой щербатый рот.

— Что? Не ожидал меня снова лицезреть? — засмеялась она скрипуче, но ласково. — А я вот не удержалась, не смогла не попрощаться по-доброму. Да и Изба моя так к тебе прикипела, что по следу твоему неслась, как Ferrari! Я аж к лавке пристегнулась ремнём безопасности, по-честному тебе говорю — за весь век такое первый раз. Заходи давай, угощу напоследок. Не уйдёт ладья без тебя к родным берегам, не переживай, я уж колданула немного.

Забрался Марципанович в избу, где пахло сушёными травами и свежим хлебом. Бабка на стол начала собирать, щебечет, новости рассказывает: про то, как Лихо Лесное осерчало, что ты его провёл, и теперь по всему острову рыщет, кулаками трясёт; про Ряху, что Лихо успокаивал и с дюжину раз его в Дурака выиграл, а один раз проиграл — намеренно, чтобы тот не вовсе лютовал; про весточку от деда-печника с приветом и пожеланием пути доброго; и даже про Водяного не забыла.

— Передал Водяной привет тебе, — Клюка хитро прищурилась, помешивая взвар, — и намекнул, что скоро вы с ним увидитесь. Ты топиться не собрался, надеюсь? — с улыбкой повернулась она к Марципановичу.

Так за разговорами ладными, сердцу приятными, и поужинали. Уж первая звезда на ночном небе зажглась, когда спать улёгся молодец на тёплую печку. А бабка говорит:

— Ты спи, милый друг, а я работёнку одну доделаю.

И села у оконца, за печкой — точь-в-точь как увидел её Козинак в самый первый раз. Только не травки целебные перебирала бабка в тот вечер, а носок разноцветный вязала, спицами постукивая в такт сверчку запечному.

Проснулся утром Марципанович, только рассвет забрезжил розовой полоской над лесом. Спалось ему, как в родном доме на пуховой перине. Встал молодец, потянулся, глянул вокруг — нет нигде Клюки. А на столе, на вышитой скатерти, крынка парного молока, оладушки румяные горкой, да носочки лежат вязаные. А рядом записка, корявым почерком писанная:

«Прощай, добрый молодец. Словом плохим не поминай, а я прощаться не люблю — сердце старое щемит. Оставляю тебе подарочек — носочки. Сносу им не будет, носи на память добрую да на здоровье крепкое. Дают они силу молодецкую, так что в опочивальне с зазнобой своей не снимай подарка моего.»

И смайлик, подмигивающий нарисован, угольком выведен.

«Неправильно как-то уходить, не оставив память о себе», — подумал Козинак. Пошукал по карманам — глядь, а там перо Гамаюн лежит, всеми цветами радуги переливается, светится. Как оно попало в карман — Козинаку неведомо. Положил он пёрышко на стол, приписал в записке слова добрые и Клюке, и всем, кого встретил на дивном острове Бурьяне, про пёрышко на добрую память замолвил и три смайлика-сердечка нарисовал.

Поклонился избушке в пояс, погладил тёплое бревно у двери и двинулся к берегу, пряча набежавшие слёзы. Ноги приятно грели бабкины носочки — мягкие, тёплые, будто сама печка ступни согревает. «Жаль, сапоги потерял», — мелькнуло в голове, но тут же и вылетело.

Ладья уж паруса расправила, снасти натянулись, и кормчий весло в воду опустил — отчаливать собрался.

— Заберите меня с собой, люди добрые! — закричал Марципанович, размахивая руками и выбегая на песок.

Удивились рыбаки — встретить человека на острове, что они всегда считали безлюдным. Сел Козинак на ладью, отдышался и рассказал рыбакам складную выдумку: мол, выбросило его на остров без памяти страшным штормом, лодка затонула, а сам он чудом спасся. И бродил по острову дни и ночи, людей искал, и что самим богом они ему посланы во спасение. Поверили рыбаки, закивали, заохали.

Доставили его до берега родного без приключений. Встретили родные Козинака с объятиями распростёртыми, и слёзы радости катились по щекам матушки с батюшкой — ведь за время отсутствия сына чего только не передумали они страшного, каких только картин не рисовало им воображение в бессонные ночи.

Но не стал долго засиживаться в родных стенах Марципанович. Обнял родителей крепко-крепко, пообещал скоро вернуться с добрыми вестями, натянул сапоги и побежал искать красу свою ненаглядную. А долго искать и не пришлось. Стояла девица у самого берега, смотрела невидящим взором на чёрную гладь озера, и слёзы горькие, одна за другой, падали в воду, расходясь кругами по неподвижной глади.

— Прости меня, дурака, за всё прости, родная! — взмолился Козинак, падая рядом с ней на колени прямо в прибрежную грязь. — Очнись, подними очи ясные на меня!

Но молчала девица, даже глазом не повела в его сторону, словно окаменела.

— Всё сделаю для тебя, любовь моя, чтобы жизнь тебе вернуть! А не люб я тебе — не буду мешать, не буду хвостом ходить, лишь бы ты была счастлива. Хоть слово молви!

Молчит девица, а слёзы ещё пуще катятся по бледным щекам.

— Нет мне жизни, если у тебя жизни нет! — в отчаянии выкрикнул Марципанович. — Дядька Водяной, помоги! Забери меня, а зазнобе моей верни радость, верни жизнь!

И только хотел он в чёрную воду кинуться с головой, как глянул вниз — а вместо его отражения старик глядит из глубины, с белой седой бородой до самого пояса, с глазами, что два омута.

— Стой, — говорит старик глухо, будто из бочки. — Не нужна мне жизнь твоя, молодец. Есть у тебя другой подарок, что мне надобен. Сам знаешь какой! Готов отдать — верну я в душу девицы красной, радость и жизнь. Решайся?

— Я за неё жизнь готов отдать! Конечно, забирай! — не раздумывая ни мгновения, выпалил Козинак.

Порылся он по карманам дрожащими руками, отодвинул вяленую воблу, что ещё с острова таскал, и в самом уголке, на донышке, нащупал то, о чём и думать забыл, — камушек Бабы-Клюки, квадратный, белый в крапинку, тёплый на ощупь. Размахнулся и бросил его в чёрную воду, прямо рядом с лицом Водяного. Упал камень без всплеска, без брызг — будто в кисель погрузился, только круги пошли медленные. И исчез образ старика, растворился в тёмной глубине.

Повернулся Козинак к девице, обнял её трепетно, прижал к себе крепко да ласково — и почувствовал вдруг, как подалась она к нему всем телом, прильнула доверчиво, и плечи её задрожали.

И услышал он сквозь душившие его слёзы тихий, родной голос:

— Давно простила я тебя, глупенький… Мил ты мне, что мочи нет. Жизни нет без тебя.

Так и стояли они, обнявшись, пока луна не взошла над лесом и не нарисовала серебряную дорожку по чёрному зеркалу озёрной воды. И знали они оба в тот миг — ни минуты не смогут друг без друга, отныне и навеки.

Скоро и свадебку сыграли. Пир стоял на весь мир — столы ломились от яств, мёд рекой лился, гости плясали до упаду, и даже жених на клавесине играл, вспоминая с улыбкой, как ругал себя за это бесполезное умение. Ан нет, пригодилось — для души, а может и не только…

И я, ваш покорный рассказчик, там был, мёд-пиво пил. Так накидался, что не понял, как на острове Бурьяне оказался…

Почему-то без сапог.

КОНЕЦ

Ты можешь быть калмыком иль башкиром,
Татарином, удмуртом, чувашом,
Но, защищая Родину-Россию,
Ты — русский парень с русским калашом.

Где брат за брата на войне с нацизмом,
Где каждый двор — как Родины рубеж,
И даже если смерть проходит близко,
Сердца солдат открыты для надежд.

В огромном мире, где война за деньги,
Где капиталы губят чью-то жизнь,
России Бог дал выстоять, как прежде.
Ты до Победы, воин, продержись!

О, мы молиться будем о солдатах,
О братьях, сыновьях и о мужьях,
И помнить будет каждого, ребята,
Погибшего за Родину в боях.

Ты можешь быть нанайцем, осетином,
Тувинцем иль бурятом, кумыком,
Но ты — опора Родины, России,
Ты — русский парень с русским калашом.

Я хотела сказать спасибо-
Людям тем, что со мною рядом.
Даже тем, с кем встречаемся редко,
Слов не надо – объятия взглядом.

Я хотела б сказать спасибо-
За любовь своей маленькой дочки.
Сразу же замирает сердце,
Только просто пишу эти строчки.

Я хотела б сказать спасибо-
Своей маме хоть ссоримся часто.
Лишь за то, что она есть на свете,
Далеко, но я чувствую, рядом.

Я хотела б сказать спасибо-
Богу, что живу я на свете,
Что меня кто-то ждет и любит,
Обнимают чужие дети.

Я хотела б сказать спасибо-
Что с такою тяжелой жизнью
Мое сердце не очерствело,
И сомнения не загрызли.

Я хотела б сказать спасибо-
Что депрессии быстро проходят,
Что берутся откуда-то силы,
И опять что-нибудь происходит.

Значит, я все ж живу на планете,
И плюю на проблемы и беды.
И даю я направо – налево
И свои и чужие советы.

Пусть года пролетают как птицы.
Пусть стремительно время проходит.
Я живу, и растет моя дочка,
Значит, счастлива я и точка.

Любви все возрасты покорны!
Твердят из всех нам утюгов.
Мы за любовь должны бороться!
Я за любовь убить готов!

А мне к душе любовь другая -
Я не хочу былую страсть,
Когда во мне вся кровь, играя,
Меня толкала в омут пасть.

Сейчас мне сладостней моменты:
Родного дома теплота,
Шуршанье листьев под ногами
Или знакомые места…

Люблю, обнявшись с дочкой вместе,
Кино смешное посмотреть,
Или, когда никто не слышит,
Погромче трек любимый спеть.

И пусть не знаю иностранный,
Медведь на ухо наступил -
Я все равно спою,
Не важно,
спою, на - сколько хватит сил.

А иногда грущу немного,
И в этом тоже есть любовь.
Листать альбом - родные лица,
Перебирая вновь и вновь.

И кто-то скажет -
Это возраст...
Ты стала старая теперь.
К былым страстям уже наверно
Ты навсегда закрыла дверь.

А я совсем не обижаюсь,
У всех понятие своё,
Со страстью в море я купаюсь
Или иду стирать бельё.

Смотрю, как волны гладят берег,
Как чайки улетают вдаль,
И мне, так искренне приятно
Любови - нежная печаль.

Ловлю я каждое мгновенье
От повседневной суеты
И мне милей всего на свете
Родные рядышком черты.

У каждого любовь играя,
Душевных струн настроит ритм,
А мне милей любовь такая,
Как мой настроен алгоритм.

Вы осуждаете? Не важно!
Ведь мнение у всех своё.
А мне пора. Закроем тему!
Пойду развешивать белье.

Каждую пятницу Ольга планировала активно провести выходные. Планы всегда были грандиозными, но чаще всего так и оставались планами. Иногда, конечно, поход в театр заменялся посещением кино, а ужин в ресторане — гамбургером в «Ростик’се» за углом. Но даже эти замены дарили мимолётные минуты счастья.

В эти выходные Ольга решила, что с суррогатами покончено. Если уж она запланировала тур выходного дня в Каменный город и даже внесла предоплату туроператору, то ни неожиданная температура 36.7, ни лёгкое першение в горле, ни обязательная стирка штор, провисевших почти год нетронутыми, не собьют её с намеченной цели.

Утро субботы выдалось на удивление отличным: чистое августовское небо с редкими кудрявыми облаками, ленивое, уже почти осеннее солнце и нетипичное для уральского августа тепло.

Оля быстро собралась. В недрах гардероба она нашла спортивный костюм, купленный три года назад для ежедневных пробежек, но ни разу не надетый из-за постоянной «занятости» хозяйки. Костюм порадовал — сидел идеально на ещё достаточно хорошо сохранившейся для её возраста фигуре. Кроссовки, доставшиеся в наследство от дочери, футболка — от сына, стильная, чёрного цвета с ярким принтом каких-то монстров с оскалами, вырывающимися из разбитого окна. Жуть, конечно, но надеть захотелось именно её.

Сборы несколько затянулись. До автовокзала, до которого в будний день из-за пробок она бы не добралась и за полчаса, в выходной нужно было ехать минут пятнадцать. Бросив на тумбочке в коридоре недопитую, но ещё заманчиво дымящуюся чашку кофе, Оля выскочила в подъезд. Одновременно с ней из соседней квартиры вышла соседка, и они едва не столкнулись нос к носу.

Баба Валя была на редкость противной старушонкой. Хотя лично Ольге от неё вреда не было, но своим характером она держала в страхе весь дом. —И куда это ты в такую рань, егоза? «Чуть бабушку не сшибла!» —с хитрым прищуром спросила баба Валя. —В поход, тёть Валя, доброе утро. —Ты? И в поход? Тебя в выходной из дома не выманишь! —Ну, когда-то же нужно начинать. Я опаздываю, извините! — крикнула Оля и бросилась вниз по лестнице.

В стуке собственных шагов где-то сверху она услышала: —Куда несётся, полоумная? На тот свет всегда успеешь!
Слова старухи больно кольнули, но тут же растаяли в потоке свежего утреннего воздуха, когда Ольга выскочила из подъезда. До автовокзала маршрутка домчала за положенные пятнадцать минут, и Оля спокойным шагом дошла до уже дожидавшегося экскурсионного автобуса.

Автобус был прекрасен: огромный, белый, с роскошным медведем — символом города — на борту. По бокам лобового стекла, как муравьиные усы, свисали зеркала заднего вида. Засмотревшись на него, Ольга не заметила полноватого мужчину лет пятидесяти с хвостиком, стоявшего у входа. Воткнувшись ему в спину, она, испугавшись сама, выпалила дежурное: «Извините!» — и уставилась на него виноватыми глазами. —Ну и что, мы бодаемся? — игриво, без злобы сказал мужчина. —Я нечаянно. Простите ещё раз. —Да ладно, не стоит. Хотя я вас спас от шишки на лбу: не столкнись вы с моим мягким телом, угодили бы прямиком в автобус. Пришлось бы вызывать ГИБДД, оформлять ДТП, и никуда бы мы не поехали. Выходной был бы испорчен.

Из автобуса высунулась экскурсовод и звучно крикнула: —Кто в Каменный город? Через минуту отправление, поторопитесь с посадкой!

Народ, стоявший у автобуса, засуетился и стал занимать свободные места. —Меня зовут Андрей, — представился её спаситель. — Можем сесть вместе? Вы не против? Оля не была против. Андрей любезно уступил ей место у окна, сел рядом, и через несколько минут автобус тронулся. Приключение началось.

Гид не умолкала всю дорогу. Рядом Андрей пытался быть галантным: то предлагал воды, то какие-то снеки, то что-то тихонько рассказывал. А Оля погрузилась в созерцание видов за окном. Её заворожили сменяющиеся картины: хвойные леса, распаханные поля и уже жёлто-красные осенние деревья, которые, подобно языкам пламени, ласкали склоны древних Уральских гор.

Автобус остановился, и вся группа двинулась в лес за гидом. Шли долго — а может, ей так показалось. Тропинка была то широкой, то узкой, и приходилось идти гуськом. То они ступали по белым мхам, проваливающимся под ногами в холодную воду, то тропинка становилась каменистой, то устеленной хвоей. Постепенно разговоры поутихли, и все шли почти в полной тишине. Нет, это была не тишина. Ольга слышала много звуков: треск могучих корабельных сосен, стук дятла, где-то вдалеке — кукование кукушки, а ещё какие-то шорохи и журчание воды.

Группа подустала, и было решено устроить привал. Женщины засуетились, организовывая импровизированный стол, мужчины принялись разжигать костёр, а одна семья вызвалась соорудить что-то вроде скамеек из поваленных деревьев — у них это неплохо получалось. Оля же, отлынивая от работы, решила просто прогуляться по лесу.

Вдалеке она заметила коричневые пятачки, похожие на шляпки грибов. Подойдя ближе, она обнаружила крепких подростков-боровиков. Устоять было невозможно, и она аккуратно выкрутила все до единого. В кармане олимпийки нашёлся пакет, куда грибы и отправились. Чуть поодаль Оля разглядела ещё одно семейство белых, и так, потихоньку, она всё дальше уходила от лагеря.

Забираясь за очередным боровиком под размашистую ель, Лёля услышала за спиной громкий треск ломающейся ветки. Ужас сковал Ольгу. Она застыла в позе Z, боясь повернуться и в то же время, понимая, что это необходимо. Это же не парк в центре города, а тайга со своими законами и дикими зверями. Ольгины первобытные инстинкты вышли на первый план, дав ей строгий наказ: «Не ссы! Сейчас разберёмся, чьи в лесу шишки, венец природы!»

Оля, полная решимости и гордости за весь человеческий род, повернулась и увидела огромного седого медведя. Медведь тоже увидел Ольгу. Он был как гора. Его нижняя губа подрагивала, и Оле очень не хотелось разглядывать размер его клыков. Они смотрели друг на друга — человек и медведь.

Страх, словно ледяное желе, прокатился по её коже, оставляя липкий след. Ноги окаменели, и Леля истошно завизжала.

Хозяин тайги бросился на женщину, сжавшуюся у раскидистой ели. Ольга зажмурила глаза…

Пронзительный звон будильника вырвал Лёлю из объятий сна. На улице шел дождь.
—Алло! Здравствуйте…
Снимите, пожалуйста, бронь.
У меня высокая температура и болит горло. Извините, что так получилось…

Страшное слово и то состояние, которое можно лишь пожелать, как самое страшное проклятие. Для меня одиночество — это ад на земле. Я люблю бывать одна, прятаться от всех в самом дальнем углу дома или уезжать в лес, чтобы остаться наедине с собой. Но я не об этом одиночестве.

Я о людях, оставшихся совсем одних. О тех, кто в сложной ситуации может рассчитывать только на себя и на службы спасения. О тех, кто в новогоднюю ночь, послушав президента с экрана, смотрит на улицу через запотевшее стекло, пока соседи запускают салюты и разливают шампанское по бокалам, а их дети носятся друг за другом, играя снежками в войнушку.

Я о тех одиноких, кто ходит в поликлинику с каждым прыщиком, лишь бы поговорить с участковым врачом, или с жалобой к участковому — на топающих соседей. О тех, кто накрывает стол с приборами на одного, или рассказывает психологу на сеансе выдуманные истории, прося совета. О тех, кого обманывают мошенники, зная их одиночество.
Нет ничего страшнее лежащих в больницах одиноких стариков.
Люди-сироты могут появиться и среди многочисленной родни.

Почему именно сейчас это размышление?
В преддверии праздника, самого семейного из всех, хочется порассуждать на эту тему не просто так.
Хочется напомнить: поздравьте близких! Всех. Не забудьте никого. Даже если вы много лет не общались. Просто телефонным звонком, открыткой, сообщением. Дайте знать, что вы есть у человека, с которым стали редко общаться.

Откуда появляются одинокие люди?

Первое — люди сделали выбор сами: стать отшельниками. Тут нечего сказать — дело добровольное.

Второе — люди, потерявшие близких. Сложный пласт. Эти сироты переживают трагедию этапами: непринятие, депрессия, ненависть к миру, отрешенность, принятие, поиск новых объектов заботы. Каждый этап труден по-своему, какие-то могут повториться, а какие-то — пройти незаметно. Итог один: кому действительно нужно, тот найдёт новые эмоциональные связи и не будет одинок. Связи могут быть семейные, деловые, дружеские.

Третье — эффект «белой вороны». Для меня это самый страшный вид одиночества, настоящий житейский хоррор. Тебя отвергает мир как таковой: люди, близкие, сослуживцы.
Ты, защищая свои границы, со временем выстраиваешь столько стен, что перестаёшь замечать — на тебя уже давно никто не нападает. Да, людская агрессия без подогрева быстро пропадает. Но одиночка об этом не знает. Он накручивает в голове, блокируя свою жизнь от социума, доводя себя до психологической крайности. Он истощает себя, незаметно закапывая всё глубже.

И вот один за другим приходят праздники: семейные ужины, совместные походы, пикники или весёлое караоке.

А в соседней квартире одинокий старик, надев очки, листает записную книжку с номерами уже несуществующих абонентов. Он хочет поздравить с Новым годом своего армейского друга, с которым когда-то, много-много лет назад, поссорился из-за девушки. Он уже и не помнит её лица, да и причины ссоры стёрлись, но горечь в душе осталась на всю жизнь. Потеря близкого друга, принятое когда-то решение — никаких больше друзей, только коллеги…

Только вот и коллеги эти уже давно стали чужими.

Гулко, в тишине пустой комнаты, раздаётся гудок в трубке… Ещё один… И наконец, хриплый, сонный голос:
—Алло?

Старик, почти не дыша, выдыхает:
—С праздником… А Сергея можно?

Пауза. Тишина в трубке кажется бездонной.
—Он умер два года назад. А вы кто?..

Трубку бросили, не дослушав. Он медленно опустил её, не глядя. За окном, за тем самым запотевшим стеклом, рассыпался в небе разноцветный залп, и чей-то детский смех, звонкий и беззаботный, на мгновение ворвался в комнату, смешавшись с грохотом салюта.

Он снял очки, аккуратно сложил их на потёртую обложку записной книжки. И сидел так очень долго — седой, неподвижный, в центре пустого пространства, где время, казалось, остановилось.

За окном бушевал праздник, жизнь кипела и звенела бокалами, а здесь, в этой тишине, не было даже эха.

Только медленно тающие на стекле капли — словно слёзы, которых он уже не мог пролить....

О, человек!

Существо странное и многогранное, коего удел — метаться меж стенами, возведенными им же самим.

Спросите вы его, отчего он, бледный и измученный, припадает к стеклу своего высокого окна, взирая в дымную, кипящую уличную мглу, где фонари, как бесы, зажигают свои желтые очи, а грохот экипажей, ныне ставших железными, сливается в сплошной, оглушительный гул, подобный адской симфонии?

Отчего душа его, сжавшись в комок, вдруг возжелает — о, позыв столь внезапный и властный! — всё бросить, бежать, унестись прочь от сей каменной оперы, дабы очутиться там, где царствует иное?

А где же то иное? А вон оно!

Простерлось полем необъятным, что уходит в самую даль, к самому краю неба, и дышит оно тишиной — великой, благостной, все исцеляющей. Где ветер, не знающий преград, шепчет в траву речи, коим века, и ведет он беседу неспешную с верхушками сосен, что, словно старцы-молчальники, воздели к небу свои темные главы. Где воздух — не дым и не чад, а питье живительное, от коего сама грудь расширяется, и каждая кровинка в теле ликует и поет.

Вот она, природа-матушка!

Раскрыла она свои зеленые объятия и ждет, как мать заблудшее дитя, чтобы прижать к груди, убаюкать шелестом листьев и утешить безмолвным величием своего покоя.

Но что же творится в городе?

Суета сует! Все куда-то бегут, спешат, толкаются, и в глазах у каждого — забота житейская, словно невидимый бес, усевшийся на плече и нашептывающий помыслы о пустом.

Дома, будто исполины каменные, теснятся, заслоняют свет Божий, и кажется порою, будто попал ты в лабиринт, из коего нет выхода. А душа-то, душа человеческая не из камня, ей тесно в сих стенах! Тянется она к простору, к воле, к тишине, они одни лишь могут исцелить ее смутное томление.

И рождается в сердце томная, но несокрушимая мысль: а не завести ли свой собственный уголок?

Не свой ли дом, под соломенной ли, под черепичной ли кровлею, где быт твой будет прост и понятен, как молитва? Где с восходом солнца просыпаться будешь не от гула медных колесниц, а от пения петуха, оно и есть самая что ни на есть искренняя музыка. Где свой огород, свои яблони, свои пчелы в улье…

И сидеть вечером на завалинке, глядеть, как закат разливается по небу багрянцем, и знать, что все это — твое, малый уголок сей земли, он твой, и ты в нем не наемник, а хозяин и часть великого целого.

О, как влечет нас сия картина!

Как томится душа, желая сбежать от призрачной жизни к жизни настоящей, от шума — к тишине, от чужих стен — к своему порогу. Так не пора ли, о, человек, прислушаться к сему зову?

Не пора ли обрести свой дом и свое небо над головой?

Подпишитесь на сей дневник уставшего горожанина, уже перебравшегося в чудные южные места, дабы не пропустить новые размышления о тихом пристанище и о том, как обрести свой уголок на лоне природы, где душа наконец-то обрядет покой.

На карточках желтых знакомые лица.
Вот мама выходит со мной из больницы.
Вот тетя и кот у нее на коленях
И странное фото, где город в метелях

Здесь мальчик в шубейке играет у елки,
У ней от мороза сверкают иголки.
Вот бабушка, в шали закутавшись ловко
И дед с хитрым взглядом ей режет морковки.

На карточках желтых знакомые лица -
От нежности к ним даже сердце щемиться,
А льдинки обиды в душе сразу тают
И памяти слезы лицо разъедают.

С какой теплотой у нас сердце щемиться,
Когда смотрим мы на знакомые лица.

В большой стране есть много классных мест,
Где мне бы побывать всегда хотелось,
Но нет родней и ближе, чем Кубань,
Где ярким солнцем вся земля согрелась.

Здесь на бахче лежит большой арбуз,
А на деревьях зреют абрикосы,
Здесь море, что соленое на вкус,
Где отдохнуть? – не задают вопросы.

Я много, где хотела побывать,
Но Краснодарский край всего милее.
Есть лес и горы и здесь просто рай,
А я скажу, что нету мест роднее!

Кубанец каждый Родиною горд
Наш край красив и даже в пенье птичьем
Мы слышим не простой природы зов,
А песню о родной земли величье.

Я люблю наш Краснодарский край,
Я влюблен в кубанские станицы,
Где под солнцем зреет урожай.
И бескрайние поля пшеницы.

Я влюблён в мой Краснодарский край,
В землю, что хранит России славу,
Испокон веков кубанцы чтут
Воина, хранящего Державу.

Вьется здесь над хатками дымок,
В огороде созревает вишня.
Я люблю наш Краснодарский край.
Я люблю, и рад, что все так вышло.

Ветер треплет гриву у коня,
Мчит казак в луга
Лихою птицей,
И Кубанью я горжусь друзья!
Слава Богу, что я здесь родился!

Пусть обходит стороной беда
Отчий кров, кубанские подворья
И приходят в гости лишь друзья,
Счастье, мир и щедрые застолья.

Мы мечтаем вернутся в прошлое,
Забывая о настоящем.
Мы совсем не хотим знать о будущем,
Зависая в режиме спящем.

Нам не нравиться жить по новому,
Мы ругаем новинки разные.
Мы больные, мы заболевшие,
Мы же прошлым своим заразные.

Успокойся, выйди на улицу.
Посмотри в небеса синие.
Ведь ребята мир обалденный весь,
Мы все умные и красивые.

И пускай нам совсем не вериться,
Что нам счастье судьбой отмерено.
В своём выборе мы свободные -
Захотим! И вся жизнь измениться!

Он сидел на листочке в густой траве
И смотрел на парад планет.
Муравьишка мал, но он точно знал:
Лучше неба на свете нет.

Он пошёл к своим в муравейник большой
И с душой рассказал он им —
О заветной мечте к ярким звёздам слетать
И с небес посмотреть на мир.

— Это глупо — о небе далёком мечтать,
На земле миллионы дел.
Что такого ты в точках блестящих нашёл?
Не дури, а живи как умел.

В муравейнике стало нечем дышать.
Кровь вскипала в мальце, как смола.
Он пытался друзьям, как мог, доказать,
Что мечта его в небо вела.

— Ну и ладно, таскайте жуков и зерно
И зовите меня дураком.
Я же к самому небу умчу высоко —
С муравьиным, но всё же крылом.

Он пушинку нашёл в высокой траве
И с цветка, оттолкнувшись слегка,
Он подхваченный ветром, взлетел к небесам,
Взмыл он вверх, где живут облака.

Нет ни страха в душе и ни боли в груди.
Сделал то он, о чём мечтал.
И паря над землёй, хоть и был он так мал:
— Я свободен! — от счастья кричал.

Муравейник затих: «Сумасшедший какой,
Просто к звёздам решил слетать».
Только знал муравьишка: когда есть мечта —
Будешь ты изнутри сиять!

Он летел к облакам, щуря глазки на свет,
С неба слал всем друзьям привет.
Муравьишка мал, но он точно знал:
Лучше неба на свете нет.